Светлана Гаврилина
"Молодогвардейская юность и вся жизнь потом"

В течение многих десятилетий Василию Ивановичу Левашову доводилось выступать в школах и на предприятиях, фотографироваться с космонавтами и членами Политбюро, отвечать на множество писем, ездить по всему СССР. Сейчас, на восьмом десятке лет, его жизнь протекает тихо, в маленькой однокомнатной квартирке на пятом этаже "Пентагона" - так в Петергофе народ называет большой красный многоквартирный дом рядом с Ольгиным прудом и рынком. В Петербурге живет его дочь с внуками.

Василий Левашов - последний оставшийся в живых "молодогвардеец".

- Перед началом войны я успел закончить девять классов, а в октябре узнал, что на фронте погиб старший брат. Мы были мальчишками, просились на фронт, ходили в военкомат, в райком комсомола... На фронт брали только с семнадцати.

В 1942 году (фронт был уже в 70 километрах от Краснодона) меня и еще нескольких - двоюродного брата Сергея Левашова, Любу Шевцову - направили в разведшколу, а затем за линию фронта. Моя группа оказалась в окружении. Пришлось взорвать радиостанцию, многие погибли, попали в плен. Я и мой брат Сергей пошли пешком в уже оккупированный Краснодон: тогда многие шли через деревни и поселки, останавливались у местных, чтобы добыть какой-нибудь еды. Женщины догадывались, плакали: бросили нас, оставили под немцем, а теперь вас корми... И кормили.

- Вы сразу стали думать о подполье?

- Мысли отсидеться ни у кого не было. С Арутюнянцем, Земнуховым, еще был парень - Борис Голованов, молдаванин - мы сразу определились: у нас подпольная комсомольская организация. Нужно было связаться с коммунистами, но мы решили, что люди из партийного подполья либо погибли, либо очень законспирированы. Поэтому барахтались сами.

- А название "Молодая гвардия" как появилось?

- Мы знали, что в городе кроме нас кто-то действует. Это была группа Тюленина, кстати, самая юная по своему составу. Они и придумали это название. Мы объединились, создали штаб. Ребята вошли в него авторитетные - Ваня Земнухов, Олег Кошевой, Ульяна Громова, Виктор Третьякевич...

Помню, как встретили Любовь Шевцову. Она была со мной на учебе, потом по заданию осталась в Ворошиловграде, когда туда вошли немцы. Встретив ее в Краснодоне, в клубе, я побежал к своим. Договорились: я один подойду, посмотрю на реакцию при встрече - а вдруг она провалилась, вдруг подсадная утка? Подошел, она просияла и на шею бросилась.

Листовки, диверсии на шахтах, нападения на немецкие автомобили - за недолгий срок существования "Молодой гвардии" удалось много сделать. Родители догадывались, тревожились - но запретить не могли, только просили быть осторожнее...

- А немцы, оккупанты - как ощущалось их присутствие?

- В армии у них была очень жестокая дисциплина. Сколько раз наблюдал: унтер злобно орет на рядового, а тот в струну вытянулся и только "яволь", "яволь". Жили в домах на постое. И у нас жили, семь или восемь человек. Спали, ели, мать на них стирала. Ей за это ни гроша не платили. Но вот что удивительно: когда начались аресты и я был вынужден скрыться, пришли два полицая искать меня. Один из них решил объяснить немцам, показывая на родителей, - "их сын партизан". Те круто изменили отношение, зауважали моих, стали продукты давать. Поняли, что ли, что на них может быть управа?

- Кто-то, из тех же ваших школьных знакомых, приспосабливался, подчинялся, даже шел в полицию? А кто-то просто жил, устраивал вечеринки, танцы с песнями?

- Знаете, из тех, кого я всегда уважал, в полицию не пошел никто. А о тех, кто пошел, я и раньше был невысокого мнения. Конечно, не все стали подпольщиками. Когда расстреливали молодогвардейцев, в число расстрелянных попали мальчики и девочки, вообще не имевшие отношения к "Молодой гвардии". Песен во время оккупации в Краснодоне не пели. Совсем. А потанцевать под патефон собирались. Была даже вечеринка в доме бургомистра...

- Как так угораздило?

- У Стаценко, бургомистра, был сын, он тянулся к нашей компании. Собрались, помню, девушки, парни - причем инициатива шла от матери младшего Стаценко. Она хотела, чтобы сын был в хорошей компании. И он восхищался нашими ребятами, не зная, что мы из организации. Потом его судили за предательство "Молодой гвардии", дали 15 лет.

- Он предавал?

- Нет. Он ничего не знал. В шестидесятые годы я получил от него письмо. Просил подтвердить, что этого греха нет на его совести, что, наоборот, он Земнухову на работу помог устроиться... Я ему ответил: готов письменно засвидетельствовать твою непричастность к предательству, Земнухова ты действительно устраивал - но не как члена штаба "Молодой гвардии", а как хорошего знакомого. Меня вызвали в КГБ, долго задавали наводящие вопросы - оказалось, он просил пересмотреть приговор, ссылался на нас с Георгием Арутюнянцем. Удалось добиться снятия страшного обвинения.

- Но был провал, было предательство, была страшная казнь...

- Сначала обвинили Третьякевича. Но мой отец был с ним в одной камере и видел, как его приволакивали после пыток. Пытали жестоко, он уже был почти неживой, когда его в конце концов сбросили в шурф. Если бы он называл имена - не было бы потребности в таких истязаниях. Конечно, Фадеев не сам собирал материал для своей книги, но, видимо, что-то почувствовал, заменил фамилию в романе.

Мы попались на почтовой машине, чисто случайно. Но угроза раскрытия была давно. Маленький город, где все на виду. В группе Ульяны Громовой был такой Почепцов. После первых арестов он испугался, проболтался отчиму - а тот был агентом гестапо. Ну и вытянули из него всех, кого знал. Брат мой присутствовал при его публичном расстреле. Почепцов упал на колени и просил пощады. События тогда стали разворачиваться так быстро и страшно. После Нового года я домой пришел под утро - не спалось. Решил зайти к Третьякевичу. На подходе стоит парень из группы Тюленина, Лукьянченко, дает мне отмашку: "Не ходи, Виктора взяли, у него засада". Возвращаюсь - навстречу на санях Мошкова везут. Поймал его взгляд - "видишь, что делается, думай, решай". У Третьякевича тогда нашли этот мешок, с подарками из почтовой машины, которую мы ограбили. Потом город наводнила полевая жандармерия... Встретились с Олегом, с Юрой Виценовским, решили - надо уходить. Двоюродный брат Сергей проводил меня в Шахты к родственникам. Договорились, что через несколько дней он пойдет в Новочеркасск... Не удалось. Брата взяли и расстреляли. А я дождался прихода фронта и дошел до Берлина.

- Когда вы узнали о судьбе друзей?

- Когда был в селе у родственников, туда пришел мой дядя. Его послали меня предупредить, чтобы не возвращался - Сережа расстрелян, многие расстреляны... Уже в армии, когда меня отобрали в школу сержантов, я рассказал о себе и ждал решения своей судьбы. Меня допросили. Я не подозревал, что о "Молодой гвардии" уже знают. Неделю жил в ожидании - потом вызвали и сказали: с вами все в порядке. Воевал, прошел офицерские курсы при штабе армии, старшим лейтенантом вернулся в свою часть. В 1945 году направлен на учебу в Ленинград, и вся жизнь с тех пор здесь. А в 1946 году получил после войны первый отпуск и поехал домой, в Краснодон... И в сорок восьмом, уже морским офицером, приезжал.

- И какими были встречи?

- Все мы, которые остались живы, решили навестить родителей наших товарищей, обойти все семьи. Входишь в дом, сначала слезы, потом бутылка на стол - помянуть, а потом опять слезы. Очень большая тяжесть, непосильная...

- А роман "Молодая гвардия" когда впервые прочли?

- Я еще раньше знал, что Фадеев пишет книгу о нас. Главы еще в войну печатались в газете.

- И что ему пришлось создавать вторую редакцию книги - знаете?

- Да, знаю. Еще на фронт он прислал мне письмо с просьбой рассказать подробнее о роли партийного подполья. Отреагировал я весьма эмоционально: дескать, у вас в Москве уже затемнение снято (то есть вы уже фактически мирной жизнью живете), а у нас тут фронт, и для осмысливания вашего вопроса нет условий. Но вообще у него многие вещи схвачены тонко - чувства, переживания...

- Вы часто встречались с вашими соратниками?

- С Арутюнянцем мы дружили всю жизнь. И теперь жива его вдова, я поддерживаю с ней отношения. Георгий тоже стал профессиональным военным. Ездили вместе на разные встречи - он из Москвы, я из Питера...

- А тем временем менялась жизнь, уходили друзья... Последние годы очень трудно воспринимаются ветеранами. А вы производите впечатление спокойного, далекого от растерянности человека...

- Знаете, что я вам скажу? Незадолго до смерти Леонида Ильича мы собирались на встрече моряков крейсера "Свердлов". Рядом со мной сидел знакомый, военный медик. Я спросил его, чем он сейчас занят. "Проблемой долголетия", - говорит. "И как?" - "Ничего. Наши препараты Брежнев принимает". - "Успешно?" - "Лет на десять-двенадцать хватит". Помню, я с ужасом подумал: если действительно десять-двенадцать лет... После этого у нас уже не будет никакой возможности когда-нибудь построить нормальную жизнь. Было очень обидно - неужели зря погибли мои друзья, так любившие Родину? Но сложилось по-другому, и перемены в стране не стали для меня неожиданным шоком. Конечно, я не думал, что будет так тяжело, но легко и не могло быть.

...В восемнадцатилетнем возрасте юноша Вася Левашов из украинского городка Краснодона прожил как бы отдельную жизнь, полную риска и опасности, где трагически переплелись мужество и трусость, мальчишеская неопытность и мужественная самоотдача. Эта жизнь стала страницей истории, которая переписывалась и гестапо, и НКВД особенно тщательно. Обо всей своей последующей жизни он говорит так: "Главным моим желанием всегда было как можно больше соответствовать тому, что обо мне думают, каким меня представляют люди". Доброго вам здоровья, последний молодогвардеец.