БОЕВЫЕ ДЕЛА

Из воспоминаний Нины Иванцовой, члена "Молодой гвардии

   На краснодонском районном активе комсомола 9 июля 1942 года нам заявили, что в городе объявлена эвакуация населения. Я задумалась над своей судьбой и решила оформиться в одну из воинских частей. Мы с сестрой тогда только окончили курсы морзистов. Вскоре связались со Сталинским областным управлением НКВД, находившимся у нас в городе, и получили задание установить расположение баз, аэродромов, войск фашистской армии, выяснить настроение солдат противника, действия оккупационных властей в городе Орджоникидзе (Енакиево) и сообщить эти данные нашему командованию.
   Когда 17 июля Ворошиловград был занят оккупантами, мы приступили к выполнению задания. Следили за продвижением войск, их направлением, вооружением армии. Однако через некоторое время связи наши нарушились, и мы вынуждены были возвратиться в свой город. В Краснодоне в это время проходила мобилизация молодежи для работы в Германию. Мы скрывались от полиции, но все время искали связи с местной подпольной группой, о существовании которой свидетельствовали такие факты, как появление листовок и т. д. Однажды я встретилась со своим старым знакомым по школе и комсомольской работе Иваном Земнуховым. Он спросил, не оставрш ли Ким (мой брат, который эвакуировался с бойцами истребительного батальона) оружия или каких боеприпасов.
   Я поняла, что встретила того, кого нужно. Уже при следующей нашей встрече мы говорили с ним откровенно. Он сказал мне, что у них есть комсомольская группа, куда входят проверенные комсомольцы, организован прием в члены ВЛКСМ. Затем предложил мне быть членом этой группы и помочь установить связь с каким-либо партизанским отрядом, чтобы можно было создать свою продовольственную базу, достать оружие, а еще лучше - влиться в один из действующих отрядов.
   Настроение подпольщиков было самоо боевое, все жаждали борьбы и мести. Мы по возможности доставали патроны, гранаты, оружие, бикфордов шнур, взрывчатку и т. д. Сережа Тюленин, например, приносил патроны и гранаты из-под Каменска, собирал их в Первомайке и в других местах.
   Мы готовились к вооруженным действиям. Но накануне восстания произошел провал в организации. Большинство моих товарищей были арестованы. Мне с большим трудом удалось скрыться.
   После освобождения Краснодона вступила в ряды Красной Армии. Мне никогда не забыть моих боевых друзей, погибших за свободу и независимость нашей Родины.

Из воспоминаний члена "Молодой гвардии" Михаила Шищенко и боевой деятельности молодогвардейцев поселка Краснодона.

Из воспоминаний Ольги Иванцовой, члена "Молодой гвардии"

   Я хорошо помню волнующий момент принятия клятвы подпольщиками "Молодой гвардии". Один за другим по вызову Олега Кошевого мы подходили к столу и подписывались. После принятия клятвы запели "Интернационал". Это был самый торжественный момент в жизни нашей подпольной организации. Для меня он был тем более знаменательным, что вскоре после этого я получила боевое задание.
   В Каменске следовало установить связь с партизанами. Здесь меня арестовали, бросили в тюрьму, пытали, но я ничего не сообщила фашистским варварам.
   Однажды перед вечером меня вызвали к дежурному по тюрьме. Вошла в кабинет и опешила: здесь находилась моя сестра Нина. "Попалась!"-подумала я. Но произошло чудо: пьяный солдат с руганью выгнал нас на улицу.
   Нина объяснила:
   - Солдат взял за тебя пять тысяч рублей, которые мы собрали.
   На окраине городка, у развалин, нас ожидал Олег Кошевой.
   - Видишь, Оля, какие товарищи в "Молодой гвардии".
   Втроем мы отправились домой. По дороге Олег рассказал, каким путем молодогвардейцы собрали крупную сумму, чтобы подкупить пьяного румына, о новом шифре, изобретенном Ваней Земнуховым.
   - Ваня молодец,- сказал Олег.- Мы вправе гордиться таким товарищем.
   Ночью я уже докладывала штабу о том, что связь с партизанами установлена.

12 сентября 1946 года.

Из воспоминаний Радия Юркина, члена "Молодой гвардии"

   На глазах у нас слезы. Мы смотрим на нашу шахту. Тишина. Медленно проходят секунды. Взрыв. Черная угольная пыль повисла над шахтой. Я иду к городу и часто оглядываюсь назад. Все. "Прощай, родная!" Кажется, что черная мгла окутала непроницаемой пеленой мир, закрыла небо и отравила жизнь. В городе пустынно. Зловещая тишина. Вошли немцы. На сердце немая боль. Сотни тысяч ненавидящих глаз сквозь щели заборов, через занавески в окнах наблюдают за серо-зеленой ордой.
   Дома я тщательно спрятал все винтовки, которые мне удалось подобрать на улице. Пригодятся. Томительно медленно потянулись летние дни. Молодежь ненавидела немцев и, где только было возможно, вредила им. Жизнь в городе становилась все мрачнее. Я больше не мог жить в этой гнетущей обстановке и решил уйти куда-нибудь из Краснодона. За Миллерово шли ожесточённые бои. Я попытался перейти фронт, но не удалось. С тяжелым чувством возвращался домой. В одиночестве шел степями, укрывался в балках. Однажды случайно набрел на поле боя. На всякий случай прихватил с собой отсюда семь штук гранат. В Каменске нужно было перейти Северский Донец. Я не знал, что на той стороне реки всех проходящих задерживает и обыскивает фашистский пост. Спокойно перешел мост.
   - Стой! Что несешь? - окликнул фашист и подбежал
   ко мне. Подошли еще двое. Моя рука невольно потянулась
   за пазуху гимнастерки, где лежали три гранаты.
   - Что у тебя там?
   - Ничего,- ответил я и вытащил большую печеную картошку, купленную в селе. Фашисты вырвали ее, разломили и стали есть. Меня отпустили, спросив, нет ли еще.
   Словно на крыльях мчался я от моста, радуясь голодной жадности фашистов.
   В Краснодоне я достал к гранатам запалы. Как-то вечером встретил своего задушевного друга Степу Сафонова.
   - Хочешь стать членом "Молодой гвардии"?
   - Да! Конечно, хочу,- обрадовался я.
   Степа Сафонов показал мне радиоприемник, который он смастерил своими руками, и поручил мне установку его. Это была первая моя практическая работа и испытание на звание молодогвардейца. В "Молодую гвардию" принимались комсомольцы, преданные делу народа юноши и девушки. Мне было четырнадцать лет, но я уже давно мечтал стать комсомольцем, и теперь гордился доверием товарищей, оказанным мне в лихую для Родины годину.
   В последних числах октября на квартире у Вити меня принимали в комсомол. В маленькой комнате за столом сидели Олег Кошевой, Ваня Земнухов. Они задали мне несколько вопросов, а затем, посоветовавшись, сказали, что я принят в члены Ленинского комсомола.
   - Но билет,- Олег подчеркнул это слово,- ты должен оправдать и заслужить.
   Первого ноября меня вызвал Виктор и сказал, чтобы я, Тюленин, Сафонов и Дадышев приготовились к Октябрьским торжествам. Мы с жаром принялись за работу. Достали полотнище для знамени, приготовили гранаты, привезенные мною из Миллерово, и в долгожданную ночь, накануне праздника, отправились выполнять задание. Шел дождь. Погода отвратительная, но на душе было легко и радостно.
   Вот и школа имени Ворошилова. В здание мы вошли через черный ход. Поднялись на площадку верхнего этажа, откуда узенькая лесенка вела к тяжелой кованой двери чердака. Сережа Тюленин первым поднялся по шаткой скрипучей лесенке. За ним с гранатами наготове мы. Осмотрелись и сразу же принялись за работу. Степа и Сережа по скреплениям и проволоке влезли под самую крышу. Леня Дадышев стал у слухового окна, всматриваясь и прислушиваясь, не подбирается ли кто к нам. Я прикрепил полотнище к трубе.
   Все готово. Старший минер Степа Сафонов, как мы потом его прозвали, заявил, что мины готовы, и хотел было запеть свою любимую песенку солдата Швейка: "Сосиски с капустой я очень люблю", но Лепя шапкой закрыл ему рот. Я выглянул в слуховое окно и увидел человек шесть полицейских. Наряд прошел мимо, ничего не заметив. Я вылез на крышу посмотреть на знамя, которое мы так тщательно прикрепили.
   Моросит осенний дождь, дует свирепый ветер. Наше знамя гордо реет в воздухе, а внизу на чердаке лежат противотанковые мины, прикрепленные к древку знамени. Мне хочется крикнуть: "Вперед, к борьбе!"
   Утром около школы собралось много народу. Взбешенные полицейские бросились на чердак, но сейчас же вернулись назад растерянные, бормоча что-то о минах. А знамя развевалось в воздухе и звало народ к борьбе.
   В ту же ночь все улицы и базар были оклеены листовками и карикатурами на немцев. После 7 ноября листовки появлялись систематически.
   Задание штаба "Молодой гвардии" мы выполнили. Из рук своих боевых друзей я получил комсомольский билет. Он был для меня дороже жизни.
   В конце месяца мы принимали клятву партизана Отечественной войны. Помню, в 6 часов вечера мы собрались на квартире у Виктора. Нас было 12 человек. Олег вызывал по одному и торжественно зачитывал:
   "Я, вступая в ряды "Молодой гвардии", перед лицом своих друзей по оружию, перед лицом своей родной, многострадальной земли, перед лицом всего парода торжественно клянусь..."
   Я повторял за ним слова великой клятвы:
   "...беспрекословно выполнять любое задание, данное мне старшим товарищем.
   Хранить в глубочайшей тайне все, что касается моей работы в "Молодой гвардии". Я клянусь мстить беспощадно за сожженные, разоренные города и села, за кровь наших людей, за мученическую смерть 30 шахтеров-героев. И если для этой мести потребуется моя жизнь, я отдам ее без минуты колебания.
   Если же я нарушу эту священную клятву под пытками или из-за трусости, то пусть мое имя, мои родные будут навеки прокляты, а меня самого покарает суровая рука моих товарищей.
   Кровь за кровь! Смерть за смерть!"
   Дав клятву, мы разошлись для выполнения нового задания. Нас послали на шахту №22, где находился склад с боеприпасами, за патронами и гранатами. На шахту пришли после обеда. Сняли полицейского, охранявшего склад. Перед вечером, "получив" боеприпасы, направились домой. По дороге нас застала ночь. Лепил снег, шел дождь, ничего не видно. Дадышев и Тюленин, шедшие впереди, скрылись из виду. Нас осталось четверо: я, Степа Сафонов, Володя Куликов и Сеня Остапенко. Боеприпасы были с нами. Вскоре опустился туман, и мы сбились с пути. Проблуждав по степным дорогам несколько часов, к исходу ночи вышли к шахте № 1-бис, вблизи Краснодона. Тут нас задержал шуцманский патруль и направил в полицию.
   Мы прикинулись, будто ходили менять продукты. И здесь нам помогла пресловутая "картошка", которую мы якобы везли из села домой. Нам повезло. Записав придуманные нами фамилии и строго приказав принести штраф, нас отпустили. После этого случая мы стали действовать осторожнее. Листовки появлялись как и прежде, приводя в бешенство начальника полиции.
   Через несколько дней мы одну за другой разгромили немецкие машины, сначала с почтой и рождественскими подарками, затем с обмундированием и теплыми вещами. Вскоре Степан Сафонов, Володя Куликов, Валя Борц, Сережа Тюленин, Сеня Остапенко и я разгромили немецкую автомашину с офицерскими сундуками, в которых были шинели, сапоги и маскировочные халаты.
   Проведенные нами диверсии всполошили полицию. Наконец жандармерии удалось ухватить нить, ведущую к "Молодой гвардии". Троих ребят арестовали. Необходимо было немедленно скрыться. Сережа Тюленин и Валя Борц ушли вовремя. Дадышева и Остапенко мы не нашли. Я и Степа Сафонов остались одни из этой группы. У Тюлениных день и ночь дежурили полицейские, надеясь поймать Сережу. На чердаке у него были спрятаны автомат "ППШ" и три диска с патронами, которые рано или поздно полиция бы нашла. Это грозило семье Сережи смертельной опасностью. К тому же автомат был мне теперь совершенно необходим, потому я и решил во что бы то ни стало выручить его. Встретив на базаре Сережину сестру Наташу, я попросил ее помочь мне. Она согласилась. Достав с чердака автомат и завернув в мешок, она положила его в сарай в сено. Во дворе дежурил полицейский, другой полицейский сидел в комнате и смотрел во двор. Чтобы попасть в сарай, нужно было незаметно проскочить мимо двух полицейских. Улучив момент, когда полицейский, дежуривший во дворе, пошел прикурить к другому в комнату, я подполз к сараю, взял автомат и скрылся. Дома меня ожидал Степа Сафонов.
   - Нас везде ищут,- торопливо сказал он.- Пока не поздно, давай уходить.
   Мы ушли в поселок Краснодон. Оказалось, что там нас знают лучше, чем в городе. Пришлось снова возвращаться домой. Шли мы степью через Чертову балку. По этой дороге часто ходили полицейские. Степа предложил посидеть у дороги, может, какую-нибудь сволочь и уберем. Перед вечером показались двое полицейских. Мы насторожились. Я остался лежать в маскировочном халате по правую сторону дороги, а Степа - по левую. Присмотрелись. Это были Полицейские из предателей. Степа пропустил их мимо себя, но когда они приблизились ко мне на расстояние пяти шагов, я выскочил и наставил на них автомат. Вслед за мной выскочил Степа Сафонов, скомандовал "Руки вверх!" Предатели подчинились. Степа обезоружил их и связал им руки.
   - Ты иди,- сказал он мне,- а я сам с ними справлюсь. Через полчаса он догнал меня и сообщил, что предатели им казнены.
   Мы почти дошли до мостика через маленькую речушку в хуторе Таловом. До него оставалось не более 15 шагов, как вдруг раздался резкий окрик по-немецки, а затем короткая очередь из автомата. Я оглянулся. Степы Сафонова, не было. Я бросился в придорожную канаву и приник к земле. Невдалеке увидел легковую машину и около нее двух людей. Прицелился и выпустил по ним целый диск.
   Вслед за этим раздалась очередь из-под моста, а затем голос Степы Сафонова:
   - Радик, ты жив?
   - Жив. А ты куда стреляешь?
   - Панику на немцев навожу.
   Он зашел с другой стороны, заметил шофера и застрелил его. Около машины лежали два мертвых немецких жандармских офицера и шофер. Мы обыскали их, забрали оружие, документы и поспешили скрыться. На выстрелы уже бежали немцы.
   На другой день мы со Степой распрощались. Вдвоем нам нельзя было оставаться. Он ушел в Каменск, я - в Красный Луч, а затем в Ворошиловск. В Каменске Степа, мой задушевный и боевой товарищ, погиб. Вечная слава ему!
   
   

1943 год.

Из воспоминаний Анатолия Лопухова, члена "Молодой гвардии"

   Свою работу в оккупированном Краснодоне мы начали с распространения листовок. Смонтировали приемник (больше всех работал Степа Сафонов), установили его у Кошевых и там же слушали. Всегда собирались Ваня Земнухов, Олег Кошевой, Степа Сафонов, Валя Борц и я, потом к нам присоединились Жора Арутюнянц и Семен Остапенко.
   Было очень трудно записывать новости, но Олег Кошевой настолько приспособился, что всегда вел записи очень быстро.
   Потом листовки писали от руки, позже печатали в созданной подпольной типографии. Вся эта работа проходила через Кошевого и Земнухова. Я лично листовки не печатал, а распространял. Бывало, что в день я распространял по 120-130 листовок по улице Садовой, около клуба. Остальные - на базаре. Ходил по толкучке и всовывал в карманы.
   Так делали и другие молодогвардейцы. В сентябре 1942 года к нам пришел Ваня Туркенич. Наша подпольная организация в это время оформилась. Командиром мы избрали Ваню Туркенича, комиссаром - Олега Кошевого.
   Ваня Туркенич сразу поставил задачу перед нами - вооружиться. Этим мы все и занялись. У меня был спрятан автомат, я его сдал в арсенал "Молодой гвардии".
   Как-то вечером (это было 28 сентября) мы шли из клуба. Около здания бывшего горсовета стояла румынская машина. Мы сразу доложили об этом Туркеничу. Он предложил проверить. Полезли мы с Сережей Тюлениным. Я нащупал один карабин, потом нашли еще 6 карабинов и 850 патронов. Эти трофеи мы перенесли на склад оружия. Только мы отошли от машины, как вышли два немца, подошли к машине, ничего не заметив, сели и уехали.
   Через Иванцову Ольгу я познакомился с изваринскими ребятами. С их помощью мы - Сергей Тюленин, Сафонов, Остапенко, Арутюнянц и Борис Главан - добыли полтора ящика патронов. Мы должны были действовать так, чтобы не вызвать подозрений полицейских. Поэтому многие из нас устроились на работу в клуб имени Горького. Ваня Туркенич, Вася Гуков и я работали в клубе имени Ленина.
   1 января клуб готовили к новогоднему вечеру, должен был состояться концерт. Часов в пять вечера подбегает ко мне Володя Семенин и говорит, что меня спрашивает полиция. Я вышел через запасную дверь и побежал домой. Еще издали я увидел мать и полицая. Решил уходить из города. Линию фронта перешел в Александровне, невдалеке от Ворошиловграда.

Рассказ Е. Ф. Лютиковой о муже

   Когда началась Великая Отечественная воина, мой муж Филипп Петрович Лютиков был уже немолодым человеком. Зимой 1941 года мы готовились отметить его пятидесятилетие...
   12 июля 1942 года Филипп Петрович проводил меня с тринадцатилетней дочкой Раей и матерью- старушкой в эвакуацию. Отдал мне свои документы: благодарности, Почетные грамоты, удостоверение к ордену Трудового Красного Знамени и другие. Прощаясь, он сказал: "Уезжайте, вам нельзя оставаться, а я должен остаться. Над страной нависла серьезная опасность, ты должна это понять".
   Я было возразила: "Ведь мы с тобой старики, в гражданскую войну тебе уже пришлось быть па фронте. Может быть, найдется кто-нибудь помоложе?" Но он ответил: "Не будем больше говорить об этом. Я должен быть там, где прикажет партия. А если нужно будет, так и жизнь отдам за народ".
   Базой для подполья муж избрал электромеханические мастерские. Здесь можно было устроить рабочими товарищей по подполью и открыто общаться с ними, давать задания.
   С этой целью Филипп Петрович в первые дни оккупации города лично явился в канцелярию дирекциона № 10 и заявил о желании работать механиком.
   Это был рискованный шаг. В городе его хорошо знали, и немцы могли расстрелять без суда и следствия. Но он не испугался. Зная, что немцам нужны люди, способные наладить добычу угля, он решил действовать в открытую, надеясь завести гитлеровцев в заблуждение.
   Получив назначение на должность прораба механических мастерских, Лютиков стал подбирать нужных ему рабочих. В числе принятых были: Д. С. Выставкин, В. А. Осьмухин, А. А. Орлов, А. Г. Николаев и другие. Все они стали впоследствии активными подпольщиками. Начальником мастерских руководство дирекциона по рекомендации Лютикова назначило инженера Н. П. Баракова.
   Через Налину Георгиевну Соколову, Евгения Мошкова, Володю Осьмухина и Надежду Тюленину Филипп Петрович установил связь с молодежью и антифашистскими группами, которые возникали в городе и близлежащих поселках в первые дни оккупации.
   Живя на хуторе Керчик Ростовской области, я несколько раз наведывалась в Краснодон к мужу. В конце ноября я пришла к нему с Раей. Жил Филипп Петрович на квартире Колтуновой. Помню, вечером к нему приходил Володя Осьмухин. Филипп Петрович поспешно вывел его в другую комнату, они серьезно о чем-то поговорили, и Володя вскоре ушел. Я сказала тогда Филиппу Петровичу: "Как Володя возмужал, только худой стал, изменился - не узнать".
   - Да, изменился, Дуся. Горе заставило. Он умница мальчишка, и какие дела творит! - ответил Филипп Петрович.
   Вскоре я собралась идти обратно в Керчик.
   - Дуся,- сказал Филипп Петрович,- выполни мою единственную просьбу. Ты идешь по хуторам, возьми вот эти листовки и перед каждым селением разбросай понемногу. Ты уже старая, на тебя не подумают.
   Он дал мне целую пачку написанных от руки и напечатанных листовок. Я не читала их: очень взволновалась и за себя, и за дочку. Но отказать ему не могла...
   В следующий раз я принесла Филиппу Петровичу теплую одежду. Вечером ходила в ЦЭММ. Филипп Петрович познакомил меня с Николаем Петровичем Барановым. В ЦЭММе они делали ложки, зажигалки, гребешки, мундштуки из алюминия, Филипп Петрович дал мне тогда дюжины три ложек и вилок.
   - Вот наша работа,- улыбаясь, сказал он.- Возьми, пригодится для памяти. Мы им наработаем! На вилках игребешках далеко не уедут!
   Домой к нему приходила Соколова Налина Георгиевна с бидончиком, как будто за молоком. Я вначале удивилась: почему она пришла за молоком, ведь у нее своя корова. Но она поставила бидончик у порога, а Филиппу Петровичу отдала какие-то бумаги. Расспросила меня, как я живу, много ли немцев в наших краях, а на прощанье посоветовала:
   - Ты, Федотьевна, долго здесь не будь, уходи. Здесь опасно. Знаю, что это трудно, но скоро будем все вместе дома. Иди, не задерживайся.
   Скрытое сопротивление подпольщиков приводило фашистов в бешенство. Они чувствовали, что в городе есть организация, которая держит в руках весь район, сковывая попытки оккупантов наладить хозяйственную жизнь.
   На ноги была поднята вся явная и тайная полиция. Особенно усердствовали они в декабре 1942 года, когда из-за Донца все яснее стал доноситься гул артиллерийской канонады. Красная Армия подходила к Донбассу.
   5 января 1943 года по доносу предателя Ф. П. Лютиков был арестован вместе с другими коммунистами- подпольщиками. В фашистском застенке Филипп Петрович вел себя исключительно стойко.
   Он знал, что его не пощадят, что на него смотрят десятки арестованных юношей и девушек, находящихся здесь же, в камерах. Ни единого слова, ни стона но вырвалось у него, несмотря на невыносимую боль, которую причиняли ему враги на допросах. Лютиков все время был спокоен. А поздней ночью, когда кончились истязания, он собрал вокруг себя ребят, хвалил их за выдержку, требовал не уронить достоинства советского человека перед озверелыми врагами.
   Ночью 15 января, когда увозили на казнь первую группу краснодонских подпольщиков, очевидцы слышали, как Лютиков вместе с комсомольцами пел любимую песню Ильича "Замучен тяжелой неволей..."
   Вытащили из шурфа тело Лютикова одним из последних. Значит, смерть он принял, очевидно, одним из первых. Народ похоронил его в братской могиле вместе с соратниками по подпольной борьбе.

1948 год.

Из воспоминаний Л. Л. Колтуповой

   С середины августа 1942 года по январь 1943 года Ф. П. Лютиков жил у нас. Все это время к нам приходили знакомые, а иногда и незнакомые люди. Очень часто бывали Румянцев Николай - молодой парень из военнопленных, Володя Осьмухин, работавший вместе с Лютиковым в мастерской, Соколова - всегда с бидончиком в руках. Узнав нас хорошо, она как-то сказала, что при чужих людях будет спрашивать молока, а вы, мол, ответите, что его нет. Соколова оставляла для Лютикова пакеты, а однажды сообщила, что с ним хотят познакомиться какие-то ребята. Лютиков ответил:
   - Не стоит знакомить их со мной. Лучше через вас будем иметь связь.
   Помню, приходила к нам Надежда Тюленина и просила Филиппа Петровича помочь ей пробраться через линию фронта. Он обещал ей сделать это.
   Несколько раз приходила к Лютикову справляться о сыне Елизавета Алексеевна, мать Володи Осьмухипа, когда тот, выполняя задание подполья, не бывал дома. Он обычно успокаивал ее, говорил: "Сейчас, сейчас придет".
   Когда горела биржа, мы с сестрой были на мельнице. Узнали о случившемся еще по дороге домой. Среди жителей города ходили толки, будто биржа загорелась от проводов. Дома мы спросили об этом Лютикова.
   - Нет, не от проводов,- ответил он.- Назначили народ угонять из района, вот и погорели документы!..
   Рано утром 7 ноября вошел он с улицы и говорит:
   - Флаг на школе имени Ворошилова повесили!
   Хорошо помню, как прощался Филипп Петрович со своей дочерью Раей, провожая ее из города.
   - Уходи,- сказал он ей, - ты мне мешать будешь.
   А погибну - Родина вас не забудет!

1948 год.

Из воспоминаний учительницы СШ N4
   А. Д. Колотович о Ф. П. Лютикове

   В нашей жизни школьный совет сыграл громадную роль. Не все так гладко было у нас. Если общая дисциплина поднималась, то наряду с этим были и происшествия, которые поражали своей несообразностью. Мелко, yо все же неприятно. И все детские шалости.
   Вот одна из них. В класс во время занятий заскочила кошка, при чьей-то помощи она угодила на учительский стол. Евгения Ивановна Мирошниченко, опытный, с приличным стажем учитель, завуч начальных классов и преподаватель 5-7 классов по украинскому языку, была возмущена случившимся. Возмущены были и другие учителя и ученики. Выяснился герой этого происшествия - Александр Новичков, бесшабашный, невоздержанный паренек. Плохо было то, что он ходил за изгородью школы, угрожая тем, кто вздумает пойти к нему на квартиру и рассказать о случившемся родителям. Дело принимало скверный оборот. На "героя" смотрела масса учащихся. Директор решил пригласить отца и сына на заседание школьного совета. Новичков-отец, инвалид труда, не имел возможности уделять сыну достаточно времени. Но пусть, решили мы, он воспользуется помощью учителей и родительской общественности, которые всегда принимали участие в заседаниях совета.
   ...Семь часов вечера. Пионерская комната убрана соответствующим образом. Посредине стол, покрытый красной скатертью, а на стенах плакаты, портреты вождей. Тихие приглушенные голоса. Входит коренастый сосредоточенный Филипп Петрович Лютиков, председатель родительского комитета. Появился Степан Григорьевич Яковлев, председатель горсовета, представитель городской общественности. Занятые своим трудом, они не жалели времени для того, чтобы посетить школу и помочь в проведении совета. Директор школы Анисимов заметно волнуется, когда собирается открыть совот. Но, произнося первые слова, успокаивается. Дальше он просто и внятно говорит о задачах школы, о поведении учащихся и ответственности родителей за создание нового человека советского общества, о значении коллектива в деле воспитания и еще о многом другом, не новом, но нужном, о чем никогда не бывает лишним еще раз напомнить. Директор немало затянул свое выступление (он не умел говорить коротко). Но оно произвело благоприятное впечатление. Помогала особая строгость всего происходящего. Слова директора о том, в чем обвиняются Новичковы, были выслушаны в абсолютной тишине. С волнением обращался к Новичкову Яковлев.
   - Понимаете ли вы, гражданин Новичков, какую ответственность несем мы за таких малышей, как ваш сын? Вы, как отец, и я, к примеру, как председатель горсовета и отец своих детей. За детьми - будущее. Они будут продолжать дело начатое в Октябре. А кого ты, товарищ Новичков,
   готовишь из своего сына? Ведь он не уважает тебя, не уважает меня, не уважает учителей, и я боюсь, что он, как искатель легкой забавы, веселого время препровождения, окажется в жизни лишним человеком, чуждым духу нашего времени. Подумай, мой или твой сын окажется лишним человеком! Мало ведь жизнь дать, нужно воспитать настоящего человека.
   Как всегда, сдержанно говорил Филипп Петрович Лютиков.
   - Мы, коммунисты, отвечаем не только за воспитание своих детей, но и за всех детей нашего времени. Ведь ты, товарищ Новичков, пойми: то, что я сделал своими руками, за что я проливал кровь, отдал добрый кусок жизни, то может разрушить твой сын, ибо ты и я - мы - не воспитали его так, чтобы он продолжал наше дело. Подумал ли ты, какую ответственность несешь за правильное воспитание сына!
   Новичков-отец сидел в напряженной позе, хмурился и беспрерывно вытирал платком потеющий лоб.
   - Но гляди, - предупреждал Лютиков, - не вздумай
   одним махом согнать оскомину за сегодняшний свой позор.
   Мы решаем сообща с тобой, со всеми учениками и учителями объявить поход за твоего Александра.
   Предупреждение было своевременным и мудрым. Новичков-отец до этих слов, кажется, готов был вскочить и за
   кричать во все горло: "Выпорю!"
   Теперь Новичков-отец поднялся и сказал другое:
   - Спасибо, Филипп! Спасибо вам всем... Мы с сыном
   подумаем хорошенько над всем, что случилось. Будем
   бороть этого супостата - недисциплинированность - сообща.
   Обсуждение проделки Александра Новичкова, возможно, немного и резкое, тем не менее прошло очень удачно. Школьный совет оказался подлинным советом. Конечно, он был строг. Но не оставлял чувства растерянности у его основных виновников, что для нас, педагогов, понимающих, что воспитательная работа далеко не закончится одним этим советом, было очень ценно. И виновником такого благополучия, безусловно, явился Филипп Петрович Лютиков, который с тактом и умением смог отделить обычную раздражительность, возмущение одним или двумя поступками от общей задачи воспитания детей.
   Школу он знал великолепно. Его постоянно влекло к ребятам, к нашим школьным делам. Мы только радовались этим его влечениям. На ребят он всегда производил глубочайшее впечатление. Всегда безукоризненно одетый, с орденом Трудового Красного Знамени на груди, он появлялся среди нас желанным гостем. Ребятам импонировали его известность и выдержка. Солидная, заметная, среднего роста фигура человека, наблюдательные глаза, которые, кажется, проникали в душу, были приятны всем.
   - А чего это ты так бежишь? Разве уж очень нужно? -
   ласково и требовательно скажет он, бывало, задержав своей рабочей рукой быстро бегущего хлопца.- А пойдем со мной погуляем!
   И идет паренек, как будто по доброй охоте, отвечая на вопросы Филиппа Петровича, часто красный, смущенно поглядывая по сторонам.
   С появлением Филиппа Петровича в школе ребята держали себя, конечно, организованнее. Филипп Петрович часто давал им практические советы по хозяйственной части и общешкольной работе. Опыт трудовой, многогранной жизни, общение с рабочей массой, руководящая работа в течение ряда лет - вот что делало Филиппа Петровича необыкновенно ценным в нашей школьной жизни. Все его взгляды и привычки, горячие протесты, может быть, как ни у кого другого появлялись в результате прожитой жизни. А жизнь его была типична для таких, как он, советских рабочих, тружеников и борцов.

1960 год.

Рассказ В. А. Бараковой о муже

Из воспоминаний Е. Г. Выставкиной

   Недалеко от механического цеха фашисты закопали живыми лучших руководителей предприятий и шахт, среди которых было много партийных. Об этом рассказал мой муж Выставкин Даниил Сергеевич.
   Как сейчас, вижу его перед собой. Он пришел домой рано утром, весь осунувшийся, мрачный, с бледным лицом. На глазах у него были слезы.
   - Что случилось? - спрашиваю.
   - Нет Андрея... Закопали сегодня... Мерзавцы! Живым закопали в землю...
   Тяжело опустившись па скамью, он продолжал:
   - Сам видел сегодня ночью в парке из-за кустов, как людей закапывали живыми. Их загнали прямо в яму и начали бросать землю. Валько сопротивлялся... У меня досих
   пор звучат в ушах его последние слова: "Знайте, проклятые, за каждую каплю нашей крови вы дорого заплатите!Наши все равно придут! Они отомстят за нас!" Петя Зимин первым запел "Интернационал", потом подхватил Валько, и все запели...
   ...С этого дня он дома больше не жил. В октябре к нему пришел старый член партии товарищ Рева и в беседе предложил на время уйти из города. Но на следующий день мой муж сообщил Реве, что он из города никуда не пойдет, так как не может оставить своих товарищей.
   Он работал в механическом цехе вместе с коммунистами Лютиковым и Барановым. Они часто собирались на квартире у Баракова, так как за нашей квартирой следила полиция.

1946 год.

Из воспоминаний И. Г. Ладыко о своей сестре

   20 июля 1942 года Краснодон оккупировали немецкие войска. Мы с сестрой Марией Георгиевной Дымчеико не могли эвакуироваться из-за маленьких детей. Нельзя без ужаса вспоминать те страшные дни.
   Как только пришли фашисты, Мария Георгиевна была арестована и просидела в тюрьме три дня. Ее освободили, обязав ежедневно являться в полицию для регистрации.
   Однажды, беседуя со мной, Мария сказала: "Не думай, что мы одиноки. Есть люди, которые находятся в Краснодоне и думают о нас".
   От Марин я узнала, что в Краснодоне работала подпольная партийная организация, в которой состояла и она. Впервые я увидела около своего дома Ф. П. Лютикова в августе 1942 года. Вскоре он стал заходить к нам в дом очень часто.
   Однажды Мария спросила меня, не возражаю ли я, если у меня в доме будут собираться наши товарищи. У нее на квартире это было опасно, так как она состояла на учете в полиции. Я дала согласие. Подпольщики собирались у меня несколько раз. Хорошо помню одно собрание в октябре 1942 года. На нем присутствовали Ф. П. Лютиков, Н. П. Бараков, М. Г. Дымченко, Г. Е. Артемов и еще один фронтовик, фамилию которого я не знала.
   Обсуждались вопросы подготовки к празднованию 25-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Было решено вывесить флаги на школе имени Ворошилова, на здании дирекциона, расклеить и разбросать листовки в городе и близлежащих поселках. Моей сестре дали задание во время регистрации в полиции внимательно прислушиваться к тому, что у них происходит.
   На втором собрании, в декабре, присутствовали те же товарищи. Обсуждался вопрос о доставке оружия и взрыве дирекциона.
   Подводу взяли в совхозе "Труд горняка". Отправлялись утром из моей квартиры. На подводе был уголь. Его обменяли на зерно, в котором и спрятали оружие. Дирекцион предполагалось взорвать во время банкета. Но затем решили не делать этого. Текст листовок приносил Г. Е. Артемов, а моя сестра их переписывала и распространяла в Краснодоне...
   5 января 1943 года был арестован Ф. П. Лютиков, а 9 января вечером арестовали Марию Дымчепко, двух братьев Артемовых и других товарищей.
   Из тюрьмы Мария передала нам записки, в которых все время писала о скором освобождении.
   В последней записке она сообщила, что их, очевидно, расстреляют, и просила нас не забыть ее детей, которые остались без отца и матери.
   16 января 1943 года, когда я принесла в тюрьму передачу для Марии, ее там уже не было. Вместе с другими коммунистами-подпольщиками она была расстреляна и сброшена в шурф шахты № 5.

1956 год.

Из воспоминаний Ф. Ф. Соколова о жене

   Во время оккупации Налина Георгиевна ежедневно, не позднее 7 часов утра, с корзинкой в руках уходила на базар. Зачем и почему, я не спрашивал, вполне ей доверял и вообще не ограничивал в действиях.
   Через некоторое время Налина Георгиевна мне призналась, что она подпольная связная между коммунистом Ф. П. Лютиковым и комсомольской организацией и что он, Лютиков, снабжает ее листовками, которые она. распространяет на базаре. Рассказала один эпизод.
   "Иду я, как обычно, на базар с листовками. В воротах какая-то нищая бабка попросила у меня копеечку. Я отвела ее в сторону и говорю: "На вот тебе, бабка, пачку курительной бумаги, стань за прилавок и гони по две копейки за листок, вот тебе и хватит денег на целую неделю". Бабка за прилавок не пошла, а стала распродавать тут же, у ворот. Я устроилась за прилавком. Торгую, а одним глазом за бабкой наблюдаю.
   Не прошло и пяти минут, как около нее собралась толпа. Потом 2 полицейских забрали бабку в полицию. Я приостановила свою политическую коммерцию, стала наблюдать за дверью полицейского управления. Минут через 20 бабка вышла".
   От Налины Георгиевны я узнала, что по заданию Ф. П. Лютикова комсомольцы в ночь с 6 на 7 ноября вывесили в городе красные флаги, в том числе на трубе шахты N1-бис и на здании дирекциона. Полицаи быстро убрали шлаги на дирекционе, а вот залезть на трубу шахты N1-бис смельчаков не нашлось. Полицейские стали целиться в флаг из винтовок. Безрезультатно. И лишь пулеметом удалось срезать древко, флаг упал.
   Арестовали Налину Георгиевну 6 января 1943 года. Как обычно, в тот день рано утром она ушла на базар. В половине восьмого кто-то постучал в дверь, сначала тихо, потом сильнее. Я наскоро оделся, клюшки под мышки, вышел. Это пришли полицейские. Бесцеремонно вошли в комнату, стали спрашивать, здесь ли живет Соколова Налина. Говорю, что здесь, но сейчас она на базаре. Приказали мне собираться в полицию. Я под конвоем вышел из дому. Конвоиры, как полагается, метров па десять шли сзади, покуривали и понукали, чтобы я шел быстрее и не оглядывался, а то получу пулю.
   Начальник полиции спрашивал, где моя жена. Ее нигде не могли найти - ни дома, ни на базаре. Тогда он распорядился: "Пока не найдем Налину Соколову, запереть её мужа в качестве заложника в камеру № 3".
   Меня повели к камере. Дежурный полицейский перебирал связку ключей, подыскивая нужный, чтобы открыть дверь. В это время в коридор быстро вошла Налина Георгиевна и сказала: "Вы разыскиваете Соколову? Я Соколова".
   Посмотрев многозначительно друг другу в глаза, мы поняли, что расстаемся, быть может, навсегда...
   Несколькими месяцами позже я случайно встретил женщину, которая сидела в одной камере с Налиной Георгиевной. Она рассказала мне, что Н. Г. Соколову в первый же день били плетьми. Назначали 25 плетей, выдержала же она только 20 ударов, после чего ее в бессознательном состоянии бросили в камеру. Спина была исполосована, горела. Н. Г. Соколова заболела и не вставала до самого последнего вечера, когда ее с другими арестованными подпольщиками вывезли на казнь.
   Днем 15 января всем заключенным объявили, что вечером их повезут в Ворошиловград на дополнительное следствие. Примерно в 10 часов вечера по команде "Стройся с вещами" все выстроились в коридоре. Налина Георгиевна, истощенная недоеданием и болезнью, не могла сама взять свои вещи. Ей помогала женщина. Арестованных проверяли по списку, а во дворе уже гудели готовые к отправке автомашины.

1956 год.

Из воспоминаний К. С. Яковлевой об отце

   Летом 1942 года началось новое наступление немецких войск на Донбасс. Жители Краснодона спешно эвакуировались.
   Райком партии и военкомат поручили моему отцу эвакуацию скота из Краснодонского района. Вместе с отцом на восток отправлялись и мы - дети и мать. Мы знали, что с отцом скоро расстанемся. За Доном он передаст скот и вернется в Краснодон.
   Главная трудность наша состояла в том, что не было твердо установленного маршрута. Сначала мы двигались на Каменск, но вскоре узнали, что там уже немцы. Тогда повернули в сторону Ростова, решили пробиваться к Дону.
   Выжженные солнцем степи лишали скот корма. Продвигаться мешали и частые бомбежки. Были дни, когда мы проходили не больше семи километров. Наконец у станицы Раздорской вышли к Дону.
   Здесь шла переправа на другой берег, но только в ночное время. За ночь не успели переправить и третьей части. На берегу скопились массы людей, тут же находились скот, машины.
   Фашисты старались уничтожить все. Немецкие самолеты заходили на бомбежку через каждые 15-20 минут. Это был настоящий ад. Люди не могли прийти в себя от беспрерывного воя бомб, рева самолетов. Обезумевшие животные бежали неведомо куда.
   К вечеру того же дня показались немецкие танки. Люди бросались кто куда, каждому хотелось поскорей уйти от надвигавшейся опасности.
   Мы остались без скота. Шли, как и многие другие, в поисках пристанища. Попали в один из совхозов Ростовской области, где и остановились. Но вскоре кто-то донес фашистам, что наш отец коммунист, бывший председатель горисполкома.
   В августе отца арестовали и под конвоем с семьей доставили в Краснодон. В полиции требовали, чтобы он назвал коммунистов, которые должны работать вместе с ним. Через неделю отпустили, но заставили ежедневно приходить на регистрацию. За отцом установили слежку, желая узнать, имеет ли отец связи с другими коммунистами. Общаться с товарищами по подпольной работе стало трудно. Поэтому, оформив соответствующие документы, отец с семьей переехал в хутор Грачики Ростовской области.
   Живя в хуторе, он бывал в Краснодоне. Часто виделся с М. Г. Дымченко. Но их разговоры для нас остались тайной. Как-то приходил к отцу Сергей Тюленин, о чем-то беседовал.
   В январе 1943 года в Краснодоне начались аресты подпольщиков. В хутор, где мы жили, явились полицейские, арестовали Степана Григорьевича. Мы его видели в последний раз. Oн был спокоен. Не торопясь оделся. Попрощался с нами. Велел за него не волноваться. Его увели. Таким он мне и запомнился на всю жизнь.
   Позже мы узнали, что погиб он геройской смертью, 16 января его с группой подпольщиков вывезли на казнь. Мой отец смело, с поднятой головой пошел к стволу шахты и во весь голос воскликнул: "Умираю за партию!" Он живым был сброшен в шурф...

1956 год.

Из воспоминаний Героя Советского Союза майора С. П. Серых о гибели командира "Молодой гвардии" Ивана Туркенича

командира "Молодой гвардии" И. Туркенича на могиле своих боевых друзей 15 марта 1943 года

Из воспоминаний Е. Н. Кошевой о сыне

Рассказ бывшего комиссара интендантского отдела 18-й армии В. Д. Говорущенко об Олеге Кошевом

Из воспоминаний С. В. Каралкина о пребывании в Ровенъковской тюрьме О. Кошевого и Л. Шевцовой

       Это было год тому назад, когда наш родной город Ровеньки был окутан смрадом гитлеровской чумы. Тупоголовые фашистские варвары надменно расхаживали по улицам города, как собаки, выискивали очередную жертву.
   Пустыми и вымершими казались улицы. Зато в холодных казематах гестапо многолюдно. Фашистские мерзавцы набивали каменные мешки невинными людьми, а по ночам выводили их группами на расстрел. Это было жуткое время. Каждый из нас, сидя в казематах гестапо, ждал своей участи.
   Но, несмотря на террор и строгую изоляцию, до нас доходили сведения о приближении Красной Армии. Фрицы становились злее. Нас при допросах жестоко избивали.
   6 февраля 1943 года в нашу камеру втолкнули 14 человек молодых людей, среди которых была девушка Люба Шевцова и Олег Кошевой. Мы скоро познакомились и узнали, что это молодогвардейцы из Краснодона. На пришедших было страшно смотреть. Все они были сильно избиты.
   Один светлокудрый юноша, сплевывая кровь и глядя на нас, с трудом проговорил:
   - Вот как они разукрасили нас.
   Настала тишина. Над нашими головами раздавались гулкие шаги фрицев. Они что-то суетились.
   - Гранат пару бы,- вдруг, нарушив тишину, с ненавистью в голосе проговорил другой молодогвардеец. Говоривший повернулся к нам. И было жутко смотреть на этого юношу, лицо которого носило страшные следы пыток, и его голова отливала серебром.
   - Согласен, товарищ,- улыбнувшись, проговорил Олег Кошевой.
   Обращаясь ко всем, он сказал: "Не вешать головы, товарищи. Смерти смотреть прямо в глаза. А ну-ка запоем любимую". Люба первая звонким голосом затянула донбасскую "Через рощи шумные и поля зеленые". Ей подтянули другие.
   И вдруг стук в дверь, а затем в камеру вваливается огромного роста фашист в длинной шубе. Не вытаскивая рук из карманов, фриц улыбнулся.
   - Партизан,- сказал он на ломаном русском языке.
   И, увидев Любу, притворно изумился:
   - Почему такой молотой тевушка и тюрьма?
   Люба, посмотрев на белобрысого бандита, зло выпалила:
   - Молодая партизанка я, понимаешь, гад! - Глаза Любы горели огнем ненависти. Во всей фигуре было что-то властное и грозное, отчего немец шарахнулся к дверям.
   В этот же день мы узнали, что Олег Кошевой и Люба Шевцова являются руководителями Краснодонской подпольной организации, а еще позже двумя днями гитлеровские мерзавцы расстреляли всех молодогвардейцев...
   
    Газета "Вперед" (орган Ровеньковского райкома партии), № 25, 17 апреля 1944 года.

15 сентября 1943 года
   

Воспоминания И. И. Григоренко об Ульяне Громовой

Статья У. Громовой из газеты "Социалистическая Родина" от 13 декабря 1940 года

Из воспоминаний молодогвардейца Георгия Арутюнянца о Ване Земнухове

22 января 1939 года.

Из воспоминаний матери Сергея Тюленина Александры Васильевны

Из воспоминаний Нади Тюлениной о брате

Из воспоминаний жительницы хутора Волченска Каменского района В. Д. Говорухиной о С. Тюленине

   В январе 1943 года к нам на квартиру зашел парнишка, раненный в правую руку, и назвался Сергеем Тюлениным. Мы жили очень бедно, и немцев у нас не было. Он рассказал, что ранили его в Каменске. В то время шли бои за этот город. Немцы бросили Сергея и других ребят в подвал и закрыли, а вечером начали расстреливать их. Сергея ранили в руку, он упал, на него начали падать другие. Когда все стихло, он пришел в себя, выбрался из-под трупов и ночью незаметно ушел из города. Мы обмыли его рану, покормили чем было, и он остался у нас ночевать.
   Я предлагала, чтобы он остался у нас, можно было перепрятаться, вокруг было много шахтенок, а кушать мы бы носили, но он отказался. Он прямо заявил: "Я их не боюсь!" После этого мы дали ему харчишек на дорогу, и он ушел в Краснодон.
   
    1964 год.
   
   

МОЯ ДОЧЬ

Рассказ Е. М. Шевцовой о дочери

Из воспоминаний Д. К. Андросовой о дочери

   Моя дочь Лида с малых лет была любознательной и очень энергичной. Училась хорошо. Любила вышивать, активно участвовала в школьной художественной самодеятельности. Среди учащихся пользовалась уважением, была пионервожатой...
   Большое впечатление произвело на Лидию сообщение о подвиге Зои Космодемьянской. Она сказала тогда: "Я тоже буду партизанкой!" И когда в Краснодоне была создана подпольная комсомольская организация "Молодая гвардия", в нее вступила и моя дочь.
   К нам часто приходили Нина Кезикова, Надя Петля, Нина Старцева, Надя Петрачкова. Вместе с Лидой они переписывали листовки, а за несколько дней перед праздником - 25-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции - выкрасили белую простыню в красный цвет, сделали флаг. Руководителем комсомольской группы у нас в поселке Краснодоне был Николай Сумской. Вместе с подругами Лида резала провода немецкой связи, сжигала скирды скошенного хлеба, чтобы он не был отправлен в Германию...
   Арестовали Лиду вместе с подругами- молодогвардейцами поселка Краснодона. В полиции ее очень били, пока она не теряла сознание. Но, очнувшись, снова отвечала палачам: "Сколько ни бейте, все равно ничего не добьетесь от меня".
   Через несколько дней Лиду и ее товарищей отправили этапом в Краснодон. Их вели через шахту № 5, у которой мы живем. Все лицо у нее было в кровоподтеках и синяках. Она хромала.
   В январе 1943 года Лида была расстреляна и сброшена в шурф шахты № 5 в Краснодоне.
   

1948 год.

ОККУПАНТЫ НЕ ПОЛУЧИЛИ УГЛЯ

Из воспоминаний М. А. Виценовской о сыне Юрии

6 февраля 1942 года.

Из воспоминаний П. П. Герасимовой о дочери

   Нина была самой старшей в семье. Наверное, поэтому она рано стала проявлять самостоятельность.
   Очень любила свою младшую сестренку. Бывало, я уйду по делам, а она Клаву посадит на окошко, покормит, да все приговаривает, чтобы та не плакала.
   Семи лет Нина пошла в школу. Учиться она старалась, хотя в старших классах кое-какие предметы ей давались трудно.
   Во время летних каникул, а весной и осенью - в выходные дни - Нина трудилась в колхозе. Работа в поле доставляла ей удовольствие. Часто она копалась в огороде около дома, делала грядки. Ведь после окончания школы она мечтала поступить в сельскохозяйственный институт, чтобы стать агрономом.
   В 1940 году Нина вступила в комсомол. И сразу же у нее появились новые обязанности. Ее назначили пионервожатой. Нина очень любила детей. Поэтому за работу принялась с жаром. В библиотеке брала книги, перечитывала, готовила беседы для ребят. Приходила домой в хорошем настроении, если у нее все ладилось. Рассказывала, как прошел пионерский сбор, как она организовала игры во время перерыва, как учатся ее пионеры. За хорошую работу Нину несколько раз премировали, дирекция школы выносила ей благодарности.
   Дружила моя дочь с Улей Громовой, Лилией Иванихиной, Линой Самошиной. Это были неразлучные подруги. И учились они вместе, в одном классе. Всегда я их видела вместе и во время оккупации. Однажды я зашла в комнату. За столом сидят девочки, что-то пишут. На столе лежит большая стопка исписанных листков. Я подошла, спрашиваю, что это за листки. А Нина говорит: "Это, мама, работы учеников по немецкому языку проверяем" (Нина работала в школе, на шахте № 2-бис, учительницей немецкого языка). На другой день она мне прочитала листовку, где говорилось о борьбе с оккупантами. Сказала, что в степи нашла. Мне показалось, что это был такой же листочек, как и те, что лежали в стопке на столе.
   В первых числах января 1943 года начались в городе и поселке Первомайке аресты. Стало тревожно на душе.
   Я очень боялась за Нину. Просила ее уйти куда-нибудь, скрыться из дому на короткое время. Но Нина отказалась. "Все равно, мама, они будут везде искать и забирать всех комсомольцев, будут вешать",- сказала она мне.
   11 января к нам явился полицейский, приказал Нине собираться. Вначале ее доставили в полицейский участок на Первомайке, а потом с другими арестованными первомайцами отправили в Краснодонскую тюрьму. Я видела, как их вели под конвоем. Нина обернулась, помахала мне рукой. У меня еще теплилась надежда, что все это ошибка, что Нину скоро выпустят. Но надежды мои не оправдались. От полицейских я узнала, что моя дочь обвиняется в подрывной деятельности против немецких властей, что она состояла в подпольной организации "Молодая гвардия". Нина погибла.
   

1966 год.
   
   

Я ГОРЖУСЬ СЫНОМ

Из воспоминаний 3. Т. Главан о сыне

Из воспоминаний П. М. Григорьевой о сыне

   ...Когда оккупанты заняли Краснодон и началась мобилизация в Германию, Миша заявил, что поступает в полицию. Я обмерла. Муж в рядах РККА, а сын - полицейский.
   - Как ты можешь! - воскликнула я.
   Он уклонился от прямого ответа, только сказал:
   - Так надо, мама.
   Больше я от него ничего не добилась. Когда в Октябрьские дни над городом были вывешены красные флаги, я стала кое о чем догадываться. Но он по-прежнему молчал. Все попытки завести с ним разговор об этом заканчивались впустую.
   Попался Миша на расклеивании листовок. Его арестовали. Семь дней просидел в камере. Потом выпустили. После побоев и истязаний сын заболел. Во время болезни он рассказал мне, что, работая в полиции, выполнял задания "Молодой гвардии".
   Когда арестовали первую группу подпольщиков, Миша встревожился, хотел уходить, но так как стояли сильные морозы, а в доме не было ни куска хлеба, он не решился меня оставлять. Как-то принес мне два револьвера и сказал: "Спрячь получше". К дому стал подходить с опаской. Сначала спросит, кто был, и только тогда войдет в квартиру.
   Фронт все приближался. В соседних селах уже была разведка Советской Армии. Ребята решили пробираться через фронт к своим, но не успели. 27 января 1943 года в три часа ночи раздался стук в дверь. Миша проснулся, поднял голову и сказал: "Это за мной". Вошли двое полицейских и сказали, что его вызывает Соликовский. Миша был спокоен. Собравшись, подошел ко мне: "Ну, мама, давай простимся, может быть, больше не увидимся". Поцеловал меня, и его увезли.
   Больше я Мишу по видела. В шурф его сбросили живым. Только по рубашке я узнала своего сына, когда его труп вытащили оттуда вместе с другими.
   
   

1964 год.

КАК ПОГИБ ЛЕНЯ...

Рассказ Н. А. Дадышевой о брате

   До освобождения Краснодона мы не знали о том, что Леня входил в "Молодую гвардию". Лишь после прихода Красной Армии стало известно, что он распространял среди населения листовки с сообщениями Совинформ- бюро, участвовал в освобождении наших бойцов и офицеров из фашистского плена.
   Леня часто возвращался домой поздно ночыю, а наутро обязательно в городе что-нибудь случалось. Так было и накануне 25-й годовщины Октября, когда он и его друзья ночью развесили красные флаги на многих зданиях города; так было и накануне поджога биржи труда, где сгорели рабочие карточки, медицинские свидетельства, списки двух тысяч юношей и девушек Краснодона, которых хотели угнать в Германию.
   Отец догадывался о делах Лени, но виду не подавал, только просил его быть осторожным, а мать всегда успокаивал, когда до ночи Леня не возвращался.
   Два раза квартальный полицейский приносил Лене повестку, где говорилось, что он должен пройти регистрацию на бирже труда. Леня рвал эти повестки на глазах полицая, невзирая на его ругань и угрозы.
   Утром пятого января 1943 года к нам ввалилось несколько полицейских. Среди них был и тот, кто приносил Лене повестки.
   - Где спрятал автомат? - резко спросил он у брата.
   - Нет у меня автомата! - решительно ответил Леня.
   Полицейские не поверили. Они обыскали весь дом.
   Во время обыска обнаружили в дымоходе печи железную коробку с рисунками Леонида. Увидев портреты известных полководцев, руководителей партии и правительства, кто-то из полицейских крикнул:
   - Ты почему не уничтожил все это?
   Леня спокойно ответил:
   - Эти рисунки сделал я сам, и они мне дороги.
   Полицейский ударил Леню по лицу и рявкнул:
   - Одеваться!
   А потом, потирая руку, хрипло добавил:
   - Приедешь в гестапо - увидим, что тебе дорого.
    Леня надел пиджак, под лацканом которого блеснул значок ворошиловского стрелка. Заметив это, полицай подскочил к Лене, сорвал значок и снова ударил брата.
   Леня набросился на него, но полицейские скрутили ему руки и увели. Каждый день мы с матерью носили ему еду в полицейское управление. Тогда мы еще не знали, что его уже нет в живых. После нечеловеческих пыток немцы расстреляли руководителей подпольной партийной организации Краснодона и многих молодогвардейцев. Тела их сбросили в шахтный колодец глубиной 53 метра. Некоторых сбрасывали живыми, а на головы кидали старые вагонетки...
   После освобождения Краснодона тела погибших подняли из шахты. Мы с трудом нашли тело Лени.
   Мама не выдержала всех этих потрясений и вскоре умерла.
   1 марта 1943 года молодогвардейцев, погибших в Краснодоне, похоронили в городском парке.

1972 год.

ЕЕ СУДЬБА

Из воспоминаний учительницы М. М. Линчевской о Шуре Дубровиной

   Я хорошо помню худенькую фигурку ученицы школы имени Горького Шуры Дубровиной. Саша, как называли ее родственники и близкие подруги, была исключительно рассудительной и серьезной девушкой и, несмотря на свои молодые годы, пользовалась уважением окружающих. Она всегда была аккуратной и исполнительной.
   Сашу я знала хорошо. Родилась она в городе Новочеркасске в 1919 году в большой рабочей семье. Из Новочеркасска Сашины родители переехали на хутор Герасимовку, позже - Первомайку. Жили в маленьком двухэтажном домике. Саша в семье была младшей. В шесть лет она научилась кататься на коньках. Любила ловить рыбу. Соберет детвору и идет на реку. Малышей, бывало, обмоет, обстрижет и играет с ними в "школу". Когда Саша подросла, подруг у нее было мало. Не интересовалась она вечеринками, не любила праздно проводить время. Саша неплохо рисовала. Я видела нарисованный ею портрет ее подруги Майи Пегливановой, погибшей вместе с нею.
   Закончив десятилетку, Саша поступила в Ростовский университет, а оттуда перешла в Харьковский, где училась на биологическом факультете. Она получила назначение в Первомайскую школу. Молодая учительница чутко относилась к детям, и ее любили в школе.
   Но вот грянула беда - пришли враги на советскую землю. Саша очень тяжело переживала отступление нашей армии, приход оккупантов. Глаза ее теперь всегда выражали глубокую печаль. При встрече со мной она спрашивала: "Неужели так будет вечно?"
   Но вскоре Шура нашла свою дорогу, дорогу борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.
   Когда начались аресты молодогвардейцев, родные предложили ей скрыться на хуторе. "Нет,- ответила Саша,- из-за меня все родные погибнут. Я буду там, где мои товарищи".
   ...Труп Саши обнаружили в шурфе. Он был страшно обезображен.
   Так безвременно, от подлой руки извергов погибла эта молодая, преданная Родине русская девушка. Память о будет вечно жить в наших сердцах.
   
   

1947 год.

Воспоминания учительницы СШ № 22
   пос. Краснодона
   3. Н. Трущаловой об Антонине Дьяченко

   Для меня, ученицы 6-го класса, новый учебный 1941 год начался в небольшом старом здании, а наша большая двухэтажная школа была занята под госпиталь и летное училище.
   Хотя многие учителя были на фронте, распорядок школьной жизни не менялся: регулярно проводились занятия, велась внеклассная работа. К нам в отряд назначили пионервожатой Тоню Дьяченко, ученицу 9-го класса, а меня избрали председателем отряда. Так состоялось мое близкое знакомство с Тоней.
   На всех фотографиях в нашем музее и в музее "Молодой гвардии" Тоня запечатлена с темными косами. Я ее такой видела мало. К нам в отряд она пришла с короткой стрижкой и в шапке-ушанке со звездочкой. Среднего роста, стройная, с красивыми карими лучистыми глазами под очками, она нас покорила. Тоня так напоминала нам девушек-красноармеек, каких тысячи тогда было на фронте. Нам казалось, что своим внешним видом она старалась быть похожей на них.
   Потом мы почувствовали, какая она милая, умная, спокойная и деловая. Перед ней нельзя было не краснеть за плохую успеваемость: мы знали, что в 9-м классе она одна из лучших учениц.
   Тоня все умела делать, у нее все получалось. Я вспоминаю, с каким удовольствием и гордостью слушали мы ее на школьном концерте, где она пела. Тогда для вас лучше нашей Топи не было никого.
   С ней мы готовили подарки на фронт и раненым бойцам в госпитали. Она учила нас шить кисеты и вышивать платочки, вязать. Я обязана ей своими первыми шагами в рукоделии.
   С ней мы писали письма на фронт и читали ответы на них. После уроков мы помогали своим старшим товарищам собирать металлолом, очищать железные дороги от снега. Наш отряд выступил инициатором изготовления наглядной агитации в поселке. На стенах жилых домов, казарм, учреждений мы писали лозунги: "Смерть немецким оккупантам!", "Наше дело - правое, мы победим!" А писали мы их краской, приготовленной из твердого красного кирпича. Кисточкой была старая щетка для побелки или тряпка, привязанная к палке. Получалось хорошо. Время от времени лозунги обновлялись.
   Мальчишки нашего класса, почти ровесники, очень уважали и слушали Тоню, как учительницу. Однажды необыкновенно серьезная и собранная пришла к нам Тоня с номером "Комсомольской правды". Молча показала портрет девушки с петлей на шее. Девушка была молодая, красивая. Одежда на ней держалась на одном плече, одна грудь была вырезана. У меня дрогнуло сердце. Под снимком стояло заглавие большой статьи "Таня".
   Тоня читала нам статью корреспондента Лидова, а мы плакала. Потом она высказала нам свое отношение к подвигу Тани. Так хорошо и проникновенно она говорила, что я тогда подумала, попади Тоня в такие обстоятельства, она поступила бы так же. И кто из нас мог в тот раз подумать, что наша умная, горячо любящая свою Родину Тонечка вскоре повторит подвиг Зои Космодемьянской.
   В дни немецкой оккупации мне ни разу не пришлось встретиться с Тоней.
   7 ноября 1942 года рано утром я увидела красный флаг на высокой трубе шахты. Потом слышала, что в поселке кто-то расклеивал листовки. И мне на память приходил образ Тони Дьяченко с тем выражением готовности и решительности на лице, с каким я ее запомнила в момент чтения статьи о партизанке Тане.
   Я увидела Тоню уже мертвой. Она лежала в одном гробу со своей подругой Женей Кийковой. Узнать ее было невозможно...
   Сейчас, спустя почти четверть века, когда я бываю на уроках в 7-м Б классе, на меня смотрит с портрета девушка с темными косами.
   Мне кажется, что тут, в классе, присутствует живая Тоня Дьяченко, серьезная, умная, с короткой стрижкой и в шапке-ушанке с красной звездочкой. И я ее ученица, а она моя пионервожатая. Она проверяет меня, как я учу и воспитываю учеников нашей школы. Я слушаюсь её.

1968 год.

ПОГИБ, НО НЕ СДАЛСЯ

Из воспоминаний Л. С. Ждановой о сыне

   Уже в первые дни оккупации Володя вступил в подпольную комсомольскую группу. Выполнял все поручения, переписывал и распространял листовки. По заданию группы устроился кочегаром в румынский госпиталь. Здесь ему нередко представлялась возможность выводить из строя машины, находящиеся во дворе госпиталя; он снимал с них главные части.
   Хорошо помню, как Володя приносил домой бутылки с клещами. Когда я спрашивала, зачем они ему, он отвечал: "Этих клещей мы высыпем в зерно, которое немцы хотят отправить в Германию".
   3 января 1943 года Володю арестовали. В полиции его ежедневно избивали до полусмерти, а 14 января 1943 года отправили в Краснодон.
   15 января 1943 года Володя передал записку, в которой писал: "Здравствуйте, папа и мама! Я пока жив. Чувствую себя хорошо. Крепко целую всех..."
   Когда извлекли трупы из шурфа шахты №5, к нам подошел один человек и стал рассказывать, что ночью 16 января 1943 года во время расстрела молодогвардейцев он прятался на эстакаде шахты и видел, как полиция оцепила площадь, а затем подъехала машина, в которой были комсомольцы, и сани с полицейскими. Начали подводить но нескольку человек к шурфу и расстреливать... Один парень высокого роста, чубатый, схватил начальника полиции Соликовского и стал тащить его к шурфу. Еще несколько секунд, и они оба упали бы в колодец. Но подоспел Захаров и выстрелил в голову этому парию. Я почему-то подумала тогда, что это был наш Володя.
   Подтвердила мою догадку мать одного бывшего полицейского, которая позже говорила: "Бедный Володя! Когда подвели его к шурфу, он схватил Соликовского и крикнул: "Хоть один паразит пойдет с нами!" И если бы не подскочил Захаров, он втащил бы его с собой в шурф".

1958 год.

ДО КОНЦА ВЕРНЫЕ ДОЛГУ

Воспоминания В. Д. Жукова о брате Николае

   С начала Великой Отечественной войны Николай сражался в рядах Красной Армии, Служил в Балаклаве, в бригаде подводных лодок. Под Керчью Николай был ранен. После лечения в различных госпиталях оказался в Краснодоне.
   Брат на три года был старше меня. И хотя мы часто бывали вместе, в одной компании ребят, во все дела свои он меня не посвящал. Я не знал, что он член подпольной организации "Молодая гвардия".
   Ребята собирались у нашей тети Жени, играли в домино. Приходили товарищи Николая - Анатолий Николаев, Василий Бондарев. Потом стали наведываться Борис Главан, Анатолий Попов, Евгений Шепелев, с которыми до этого Николай почти не был знаком. Приходили сюда также Уля Громова, Иванихины. Я понимал, что их занимало что-то большое, важное. Коля часто бывал у Бондаревых.
   Однажды зимой мы с Виктором Тарариным по заданию Николая отнесли типографский шрифт в клуб имени Горького, передали его Евгению Мошкову. Шрифт был фабричный и частично кустарный, вырезанный из резины.
   В городе появились листовки. Мой товарищ Головко Шура рассказал, что он однажды видел листовку на углу дома, в котором разместилась немецкая комендатура. Листовка призывала к мести фашистам. А бабушка сказала, что видела листовку на церковной стене.
   Коля часто не ночевал дома. Накануне Октябрьских праздников пришел под утро и лег. Было еще темно, когда он вышел во двор, вернулся и говорит: "Мы спим, а над шахтой флаг развевается красный". Мы тогда еще посмеялись: кат; он в потемках мог его увидеть.
   Как-то вечером - это было в декабре - мы с Николаем и Анатолием Николаевым шли из Грачевника. Начали громко петь популярную тогда песню "Три танкиста". Навстречу полицаи. Анатолий успел убежать, а нас с братом схватили и отвели в полицию. Меня отпустили сразу, а Николая продержали до утра. Утром мать выкупила его у полицейских.
   Когда начались аресты молодогвардейцев, Николая схватили в числе первых. Пытали всех зверски. Наша родственница тетя Оля рассказывала, что арестованного Мошкова полицейские Краснов и Калитвенцев всю ночь водили по Хомовке. Видимо, они требовали от Евгения каких-то признаний, но он молчал. Руки у него были связаны. Стояли сильные морозы. Полицейские опускали Мошкова в колодец водоразборной колонки. Руки у Евгения распухли. Потом Калитвенцев привел всех к себе домой. Мошкова посадили прямо у печки. Дали ему закурить. До утра просидели, а потом опять повели...

1966 год.

Я ГОРЖУСЬ ТОБОЙ, СЫН

Из воспоминаний О. П. Загоруйко о сыне

   Давно уже отгремела война, страшная, беспощадная, отнявшая у меня самое дорогое - сына. Он погиб как герой, отдал себя без остатка любимой Родине.
   Как сейчас вижу перед собой сына, светло- русого, плечистого, с жизнерадостным выражением лица.
   Володя в семье был старший. Он очень любил нас, родителей, и младшую сестренку. Учился в школе имени Горького. В свободное от занятий время Володя много читал, страстно увлекался музыкой. Он и сам играл на мандолине, домбре, а в школе был членом музыкального кружка. Начитанный, способный, Володя был постоянным членом редколлегии школьной газеты.
   На летних каникулах Володя работал в совхозе имени Орджоникидзе на уборке хлеба. Какой радостью и счастьем светились его глаза, когда, уставший, он возвращался домой.
   В апреле 1942 года сын вместе с братьями Левашовыми, Любой Шевцовой едет учиться в Ворошиловград в школу подготовки партизан и подпольщиков, которая готовила разведчиков-радистов. За отличную учебу и быстрое овладение техникой радиопередач Володя был награжден именными часами. В письмах домой Володя писал, что у него все хорошо, убеждал меня, что скоро разгромят врага, и он с победой возвратится домой.
   Мы тогда жили на хуторе Водяном. В один из августовских дней, под вечер, Володя вернулся домой. На него страшно было смотреть: уставший, худой. Через плечо сумка.
   Он рассказал, что вместе с курсантами-парашютистами был заброшен в район г. Днепропетровска. В это же время в другие пункты были заброшены Сергей и Василий Левашовы.
   Десант попал в засаду врага, завязался неравный бой. С большим трудом Володе удалось скрыться от преследования фашистов.
   Вернувшись домой, он вскоре с товарищами стал участником струнного кружка при клубе имени Горького, Позже, после гибели сына, я узнала, что там была штаб-квартира молодогвардейцев, откуда на боевые задания уходили Володя и его друзья. Он имел удостоверение, благодаря которому не был угнан в Германию.
   На квартире соседки Рудовой прятались партизаны, я заметила, что Володя стал часто туда ходить. Под видом сапожника там бывал и Николай Жуков из пос. Первомайки.
   Несколько раз у нас бывали Люба Шевцова, Жора Арутюнянц Юрий Впценовский и другие молодогвардейцы.
   Долго они о чем-то беседовали. Я, бывало, упрекну Володю, что он от меня что-то таит. А Володя подойдет ко мне, ласково улыбнется и скажет: "Мама, так нужно".
   Беда на нашу семью нагрянула неожиданно. Ночью 28 января к нам в дом ворвались полицейские. Володю арестовали и полураздетого повели в полицию, по дороге били прикладами.
   Через три дня Володю вместе с товарищами палачи казнили, сбросили в шурф.
   Мне много приходится встречаться с молодежью. С болью в сердце рассказываю я каждый раз о тяжких днях гитлеровской оккупации и о том, как юноши и девушки Краснодона, в том числе и мой сын, не стали перед палачами на колени, погибли как герои.

1960 год.

ХАРАКТЕРИСТИКА

на слушателя курсов радистов школы НКВД ЗАГОРУЙКО ВЛАДИМИРА МИХАЙЛОВИЧА

   1925 года рождения, уроженца г. Краснодона Ворошиловградской области, члена ВЛКСМ с 1940 года, из рабочих, учащийся.
   За время учебы на курсах радистов с 10 апреля по 17 мая проявил себя как исключительно добросовестный и активный слушатель. Относился к учебе с большим желанием и упорством.
   Усвоил досрочно программу курсов. Отлично усвоил прием на слух и передачу на ключе, а также элементы радиообмена. Элементы радиотехники и радиоаппаратуры давались ему несколько труднее. Активно участвовал в общественной работе. Был членом комитета комсомольской организации.
   Пользовался большим авторитетом среди слушателей.
   Может быть использован в партизанском отряде в качестве радиста совместно с товарищем, знающим радиоаппаратуру.
   
    [1942 год]
   
   

Начальник курсов радистов школы.
    Комиссар школы.
   
   

ИЗ ДНЕВНИКА НИНЫ КЕЗИКОВОЙ

20 февраля 1942 г.

   В клубе состоялся вечер. Мы выступаем, наняли баян. Я была в украинском костюме.
   
   

4 марта.

   Сегодня я иду переписывать ребят, которые не учатся. В 4 часа утра была подана военная тревога...
   Я зашла за девочками и мы пошли в школу. Проходя мимо военного общежития, мы увидели, что провожают ребят на фронт.
   Говорят, что они вернутся... Кругом "постукивает", гудит. Неужели придет проклятый немец? Но нет! Этому не бывать!
   Наша армия не должна его сюда пустить. Наше дело правое! Враг будет разбит!
   
   
   

5 марта.

   Никого нет. Краснодон опустел. Обоз стоял, и тот уезжает. В школе открываются курсы медсестер. Запишусь. Может, война будет целый год длиться, а может быть, и больше. Пойду на фронт. Но это мечта! А что будет дальше, не знаю!
   
   

9 марта.

   Международное положение хорошее. Наши всё время продвигаются вперед. Ура! Победа за нами.
   
   

10.VI. 42 г.

   Еду в колхоз. Уже приехала. И вот я в селе Беленькое. Сразу же переехали в Подгорное. Уже купались в Донце.
   
   

13.VI-42 г.

   В колхозе очень весело. Работаем на прополке. Была сильная жара. Потом пошли на озеро. Там лодки были свободные. Мы поехали кататься. Какая прелесть! Кругом лес, а в лесу слышишь птичий крик.
   
   

15.VI-42 г.

   Что такое дневник?
   Дневник - это записи из личной жизни человека. В дневник записываешь свои душевные переживания, переживания друга или подруги, даже целого общества людей. В дневнике высказываешь цель своей жизни, стремления...
   
   

11.VII-42 г.

   Положение угрожающее. Немцы пошли в наступление на нашем фронте. Колхозы эвакуируются, и поэтому мы ушли домой. Все время пришлось идти. По дороге мы видели войска, которые двигались в тыл. Мы спешили домой, чтобы успеть к эвакуации. Дома положение скверное. Предложено эвакуироваться пешком, но разве пешком далеко уйдешь? Ой, как страшно! Кругом гудит, немецкие самолеты бомбят эшелоны.
   Но ничего, настанет час, и мы пойдем вперед, уничтожая фашистов!
   Враг будет разбит! Победа будет за нами!
   
   

18.VII-42 г.

   Немцы в 20 км от нас. Эвакуироваться не пришлось. Части прошли незаметно. Буду ждать, что будет дальше.
   
   

19.VII-42 г.

   Вступили немцы, целый день шли моточасти. Ой, какая сила, просто страшно смотреть.
   
   

20.VII-42 г.

   Идут обозы, пехота и разная смесь. Видела немцев. Ой, такие противные! Понемногу начинают забирать кое-что: где теленка, где гусенка, а также и поросенка не пройдут. Требуют молока, яиц. Где возьмешь это, если нет курей и прочего. Ну ничего, как-нибудь переживем.
   
   

26.VIII-42 г.

   Кажется, наши приближаются. Говорят, наши войска в Кантемировке. Неужели правда? Как я рада! Наши! Только подумать. Скорей, скорей сюда. Мы ждем вас.
   О своих делах писать не буду. Напишу после войны.
   

Архив музея "Молодая гвардия", ф. 1, д. 25, № 535.

КОМСОМОЛЬСКИЙ БИЛЕТ ОБЯЗЫВАЕТ

Из воспоминаний учительницы СШ № 1 имени Горького Е. X. Овчаровой

   Сорок один год я работаю в системе народного образования, из них 36 лет - в школах Краснодона. За это время я немало обучила юношей и девушек. И когда теперь оглядываюсь на прошлое, первое, что вижу, это юные лица, много, очень много лиц... Это мои ученики. Многие из них стали инженерами, врачами, учителями, передовиками производства. Двадцать моих воспитанников в грозные годы войны стали активными членами подпольной комсомольской организации "Молодая гвардия".
   Как живые, стоят они передо мною сейчас, жизнерадостные, смелые юноши и девушки.
   Особенно хорошо мне запомнилась Клава Ковалева. К нам Клава пришла из Новоалександровской школы нашего района. Это была девушка невысокого роста со слегка вьющимися темными волосами и большими карими глазами. У Клавы был звучный голос... Она любила шутку, смех, но на уроках отличалась дисциплинированностью. Запомнились ответы Клавы на вопросы преподавателя. Они всегда были обдуманными, правильными и, что самое главное, - точными и лаконичными.
   Клава отличалась начитанностью. Любимым ее писателем был А. М. Горький. В произведениях великого писателя ее привлекали образы свободолюбивых людей, смелых, гордых, сильных духом.
   У Клавы была сильная воля. А такие люди нужны Родине! Как жаль, что Клава не дожила до наших светлых дней. Она отдала свою молодую жизнь, как и другие молодогвардейцы, за счастье тех, кто сейчас созидает прекрасное будущее нашей страны.

Из воспоминаний В. М. Левашовой
о брате Сергее

   ...В начале войны Сергей окончил 9 классов. Он попытался добровольно уйти в армию. И когда райком комсомола посылал лучших комсомольцев в партизанскую школу, он с большой готовностью откликнулся на этот призыв. 5 апреля 1942 года вместе с Сергеем в эту школу уехали Вася Левашов, Володя Загоруйко, Люба Шевцова.
   Как рассказывал впоследствии Сережа, 22 августа 1942 года диверсионная группа, в которую входил и двоюродный брат Василий, была выброшена с парашютами в районе станции Красный Лиман. Высадка произошла не совсем удачно. Парашюты с продовольствием и боеприпасами упали в населенном пункте. О высадке отряда стало известно оккупантам. Началась погоня. Попал в плен командир группы. Оставшиеся приняли решение - продолжать борьбу с фашистскими захватчиками.
   2 сентября 1942 года в Краснодоне появился Сергеи, а через два дня - Василий. Дома брат начал монтировать небольшой самодельный радиоприемник. Я поражалась его терпению. Часами, не разгибая спины, он наматывал виток за витком на катушки. Сережа спешил. Он хотел в день 25-й годовщины Октября услышать родную Москву.
   Наконец в последних числах октября приемник был готов. Не верилось, что этот маленький картонный ящичек может принести голос советской столицы. Настоящим праздником был для всех нас вечер, когда мы услышали в единственный наушник от телефона негромкий голос диктора: "Говорит Москва!" Слушали по очереди, плотно прижимая его к уху. Звук не всегда был чистым и ясным, некоторые слова трудно было разобрать. Но из услышанного можно было судить об истинном положении на фронте. Слушали не каждый день и только поздно вечером.
   Во второй половине октября брату принесли повестку ехать в Германию. Сережа ответил, что скорее умрет, чем уедет в рабство. Вскоре он устроился на работу в гараж немецкого дирекциона. Позднее я узнала, что ему помогли в этом Ф. П. Лютиков и Н. П. Бараков, работавшие в механическом цехе. О них брат всегда отзывался с большим уважением и любовью.
   Рабочие любили брата, он всегда приносил им хорошие вести. "Ну, чем обрадуешь, Сережа?" - спрашивает, бывало, кто-либо из них. Оглядываясь по сторонам, брат рассказывал правду о положении на фронтах.
   В гараже Сережа старался чем только мог навредить немцам. Отремонтированные здесь машины недолго служили оккупантам. Как-то идя домой вечером с работы, Сережа увидел немецкую машину, возле которой никого не было. Он подошел к ней и что-то сделал. Потом, догнав отца, сказал:
   - Теперь эта машина далеко не уедет!
   На работе, как вспоминает отец, Сережа часто встречался с Н. П. Бараковым, о чем-то с ним беседовал. Иногда ходил к Любе Шевцовой. К нам домой приходили Вася Левашов, Жора Арутюпянц, Ваня Земнухов и еще некоторые ребята, которых я не знала. Они играли на мандолине, гитаре, о чем-то горячо спорили.
   В конце ноября, по совету Сережи, я поступила на работу в цех взрывчатых веществ при дирекцноне. По его указанию я каждый день выносила понемногу селитры, а иногда и готовую взрывчатку, за которой приходил к нам Сергей Тюленин.
   Первого января 1943 года были арестованы Мошков, Третьякевич и Земнухов. Из города ушел Вася Левашов. Мама уговаривала и Сережу уйти из города. Но он ответил:
   - Не могу я уйти, мне нельзя! Если нужно, я не пожалею и жизни за нашу свободу!
   5 января его арестовали на работе, а 15 января сбросили в шурф шахты №5.
   

Из воспоминаний М. Д. Лукашовой о сыне

   Гена был очень подвижным, живым мальчиком. Общительный по натуре, он всегда имел много друзей. Еще в детстве с ребятами играл в войну, мастерил себе деревянные наганы и сабли, с криком "ура!" носился по двору.
   Несколько позже, уже в школьные годы, Геннадий увлекался авиамоделизмом. Подолгу сидел над чертежами, разбирался, потом терпеливо собирал модель самолета. Однажды сделал действующую модель, запускал ее во дворе. И соседские мальчишки гурьбой ходили за ним, прося разрешения хотя бы подержать в руках этот игрушечный самолет.
   А потом новое увлечение, это уже мечта - стать машинистом. Он часто говорил, что выучится, будет водить в дальние рейсы поезда.
   Сразу после окончания семилетки Геннадий поехал в Ростов, желая поступить в железнодорожный техникум. Экзамены он сдал, но по состоянию здоровья не прешел: у него началось воспаление уха. Неудача очень расстроила сына. Я его никогда не видела таким печальным, как в тот день, когда он вернулся из Ростова.
   Снова пошел в школу, в 8-и класс. Но вскоре узнал, что в Краснодоне объявляется набор в школу ФЗО. Геннадий подал заявление. Он хотел стать монтером или механиком, но был принят в группу крепильщиков.
   Практику проходил на шахте №5, а на работу был направлен на шахту N1-бис. Работал Гена добросовестно и с охотой. Очень гордился тем, что он рабочий человек, что он может уже помогать родителям. "Смотри, мама, какие у меня мозолистые руки, рабочие,- не раз говорил он.- Меня даже старые шахтеры уважают". Гена заметно вырос, окреп, возмужал. Здесь, в рабочем коллективе, он стал комсомольцем. Но работать пришлось недолго. Началась Великая Отечественная война. Фашисты приближались к Донбассу. Срочно эвакуировались люди, оборудование. Шахту взорвали.
   Но наступление врага на Донбасс было приостановлено, многие рабочие вернулись в Краснодон. Пришел и Гена. Он устроился работать на шахте. Уставал, приходил грязный, но не унывал.
   Летом 1942 года фашисты снова приближались к Донбассу. Геннадий пытался уйти на восток, но было поздно. Попав в окружение, вернулся домой. В Краснодоне хозяйничали фашисты.
   Геннадий часто уходил из дому, возвращался поздно. К нему стали наведываться Анатолий Попов, Демьян Фомин, Виктор Петров. Ребята говорили всегда полушепотом, боясь, по-видимому, чтобы кто-либо не подслушал. Но я и не старалась подслушивать, ребята ведь уже взрослые. Могут же у них быть свои, мальчишеские секреты.
   Как-то Гена достал бензин и стал чистить наган, о существовании которого я раньше не знала. Но и этим незначительным, как мне тогда казалось, фактам я не придавала значения. Ведь до самой гибели моего сына я не догадывалась, что он состоит в подпольной организации "Молодая гвардия", именем которой были подписаны листовки, часто попадавшиеся жителям на глаза.

Из воспоминаний Р. Юркина о Тосе Мащенко

   ...Перед войной в школе имени Горького появилась невысокого роста, курносенькая, веселая девочка - ученица 7-го класса. Через некоторое время все в классе знали, что она приехала из Беловодска вместе с отцом, матерью и старшим братом, что отца прислали на работу в Госбанк главным бухгалтером, что она очень скучает за своим городком, где родилась, росла, пошла в школу, и что ей 31 января 1941 года будет 14 лет.
   А через некоторое время товарищи из ее класса уже не могли понять, как это они учились без веселой девочки-повуньи, отзывчивой, чуткой к чужому горю, а если нужно - серьезного судьи, товарища, готового в любую минуту прийти на помощь.
   Училась Тося очень хорошо, получала Похвальные грамоты. Шла ровно по всем предметам, но особенно любила географию. Мечтала побольше увидеть, поездить по родной стране.
   Увлекалась спортом. Очень любила цветы. И, приезжая из колхоза, куда ездили всем классом, привозила с собой охапки полевых цветов, отбирая лучшие, засушивая, а потом снимала с них рисунки на вышивки.
   Всякая работа горела у нее в руках. Живая, энергичная, она была всегда чем-то занята, возилась с малышами, напевая "Идем, идем, веселые подруги..." А в свободное от учебы и домашних дел время Тося играла на гитаре и пела.
   Весной 1942 года Тося стала комсомолкой. Шла воина, добралась она и до Краснодона.
   Нет, она не могла мириться с тем, что фашисты отняли у нее самое светлое, радостное в жизни. Нужно бороться! И вместе со Степой Сафоновым Тося принимает клятву до последней капли, до последнего дыхания биться с врагом. Ее принимают в группу Сергея Тюленина, с которым она, Валя Борц и Степа Сафонов собирали оружие в степи. Она становится членом подпольной комсомольской организации "Молодая гвардия".
   Радостно светились глаза у Тоси, когда горела биржа труда, взрывались на минах немецкие машины, белели на стенах домов, заборов листовки. Она знала, что это делают ее товарищи, что в этом есть частица и ее труда.
   И ночью вместе с друзьями Тося писала на листке, вырванном из ученической тетради:
   "Трудящиеся временно оккупированных районов СССР! Недалек тот час, когда воины РККА, выполняя великую освободительную миссию, освободят и вас. Чтобы приблизить час освобождения, вы должны саботировать приказы немецкого командования и всячески помогать партизанам.
   Не поддавайтесь гитлеровской агитации!
   Да здравствует Советский Союз!
   Смерть немецким оккупантам и их прихвостням!"
   После предательства начались аресты. Но Тося не испугалась. Не испугалась она и тогда, когда ночью 4 января 1943 года в их комнату ворвались фашисты и арестовали ее и мать.
   Окровавленная, в синяках, она не издала ни звука, и только землистый цвет всегда розового лица говорил о ее страданиях.
   Морозной ночью 16 января после зверских пыток Тосю вместо с друзьями вывезли к шурфу шахты № 5 на расстрел. И в последний раз звучал голос девушки: вместе со всеми пела она любимую песню Ильича "Замучен тяжелой неволей...".
   
   

1949 год.

Из воспоминаний А. П. Минаева о сестре

   Все знали Нину как честную, активную комсомолку, волевую девушку. Те, кому приходилось сталкиваться с ней, невольно подчинялись ей. Была в ней какая-то внутренняя сила, притягивающая человека. Всегда вежливая, заботливая, она вызывала в людях любовь и уважение. Большое влияние оказала Нина на мое развитие. Это она привила мне любовь к литературе, искусству, ко всему прекрасному. Она хорошо пела, танцевала, выступала на сцене. С какой любовью готовила она уроки, и как легко они ей давались! Она любила пьесы Чехова, Островского, Шекспира.
   Станиславский, Немирович-Данченко, Москвин, Ермолова, Качалов, Жаров, Книппер-Чехова, Лемешев, Козловский, Тарасова, Абрикосов были ее любимыми артистами. Она очень любила музыку композиторов Россини, Штрауса, Шуберта, Глинки, Чайковского, Римского- Корсакова, а из современных - Блантера, Компанейца, Дунаевского.
   Нина много читала. Особенно любила книги Диккенса, Островского, Толстого, Горького; очень нравились ей стихи Пушкина и Некрасова, многие из них знала наизусть и охотно декламировала.
   В 1941 году Нина окончила десятый класс. Не пришлось ей осуществить свою мечту - поступить в медицинский институт - началась война. Но она очень хотела быть полезной Родине. Поэтому поступила учиться на курсы медсестер, чтобы работать в госпитале, лечить раненых бойцов.
   Когда пришли немцы, Нина стала работать в ларьке на базаре. Она ходила на работу очень рано. По дороге расклеивала листовки. Собирала медикаменты, деньги, боеприпасы. В доме у нас часто появлялись патроны. Когда я спрашивал, зачем они ей, Нина отвечала: "Тебе они не нужны, пусть лежат."
   Позже Нина устроилась на работу в школу села Верхняя Краснянка преподавателем немецкого языка. Теперь она приходила с работы только в субботу. Дома ее всегда ожидали подруги. Они рассказывали друг другу об успехах Красной Армии, о приближении долгожданного часа освобождения.
   Но не пришлось Нине дождаться этого прекрасного времени. Вместе с другими молодогвардейцами она была арестована и казнена.

Письмо Минаевой Наталье Федоровне от И. Г. Дубченко

   Здравствуйте, многоуважаемая Наталья Федоровна!
   Сегодня отвечаю Вам на письмо и приношу глубокие извинения за долгое молчание.
   Боевая обстановка и военные ситуации на фронте не дали мне возможности своевременно дать ответ с воспоминаниями о нашей героине Ниночке, зверски замученной фашистскими извергами.
   Образ Нины, ее горячий порыв, ее неугасимую энергию, ее любовь к Родине я долго буду помнить и не забуду. Я знал ее только в 1941 -1942 годах, когда наша часть стояла в вашем поселке. Приятная и добродушная при встрече, веселая и сообразительная в разговоре, энергичная и скромная, общительная и деловая, Нина всей душой любила людей таких же честных и смелых, как и она. Верная идеям партии Ленина, Нина до глубины души верила в нашу победу. В дни оккупации она ушла в подпольную комсомольскую организацию и в глубоком тылу помогала Красной Армии бороться с фашистскими завоевателями.
   Будучи в Красподоне, я часто говорил с Ниной о подвигах наших героев, воинов Красной Армии, давал читать наши воинские газеты "Во славу Родины" и "Знамя Родины". Нина с глубокой ненавистью относилась к немецким злодеяниям. Бывая в госпиталях, она видела страдания раненых. Стремясь облегчить их участь, горя желанием участвовать в борьбе с врагами, Нина училась на курсах медицинских сестер и мечтала стать врачом.
   Она очень много читала и часто ее можно было видеть за чтением книг Н. Островского "Как закалялась сталь", "Рожденные бурей", А. С. Пушкина, Гоголя, Скотта, В. Гюго, А. М. Горького и др. Нина хорошо знала историю нашей страны, историю партии. И эти знания выработали в ней такую ненависть к врагам, что она, стойко перенеся все пытки и издевательства, ни слова не сказала фашистам о своих товарищах по подполью.
   Передо мною как живая стоит эта скромная, гармонически развитая девушка, чисто одетая, всегда с улыбкой на лице, любительница петь, танцевать и в то же время внимательная слушательница рассказов, былин, разных приключений из жизни людей, скромная в разговоре, строгая в мыслях, культурная в обращении, вежливая, жизнерадостная девушка, 18- летняя комсомолка Нина Минаева.
   Честь и слава матери, вырастившей такую храбрую, с русской душой девушку, которой гордится наша страна.

Из воспоминаний Е. Р. Мошковой о сыне

   ...Евгений страстно любил школу, книги. Мечтал быть летчиком. Учился он хорошо, читал много книг о героях гражданской войны. Любимыми героями его были Чапаев, Пархоменко. В 1929 году, после смерти мужа, я переехала с детьми с хутора Первомайского Ростовской области в город Краснодон. Поступила работать плитовой на шахту № 5. Через несколько лет Евгения тоже устроила на работу в шахту сначала рассыльным, а затем учеником электрослесаря. Через шесть месяцев он стал электрослесарем и моим первым помощником в семье.
   В 1937 году Женя перешел работать врубмашинистом на шахту №1-бис. Здесь он работал до призыва в РККА.
   Когда началась война, мой сын пошел защищать Родину, его зачислили в летную часть. В армии Женя стал коммунистом.
   ...Сдерживая натиск вражеских войск, часть, в которой служил Женя, попала в окружение под Миллерово. Выйти из окружения было невозможно, и через некоторое время он попал в плен. Всех военнопленных, в том числе и Женю, отправили в лагерь. Об этом мне сообщил Женин товарищ, которому удалось бежать. Ехать по железной дороге запрещалось. Я пошла пешком. С большим трудом разыскала своего сына. Уйти из лагеря ему помогли двое товарищей, повара- военнопленные. Они одели белые халаты, будто собрались в село за продуктами, Жене повязали на рукав белую повязку, какие носили полицейские. Таким образом все трое вышли из лагеря. Я и еще две женщины стояли и наблюдали за ними издали. Когда они подошли к нам, мы достали одежду, в которую они быстро переоделись. Все вместе мы отправились в путь.
   Женя долго не работал, не хотел служить немецким извергам. В начале декабря Женя стал директором клуба имени Горького. В клубе были организованы различные кружки самодеятельности, в которых активное участие принимали товарищи Жени: Земнухов, Третьякевич, Борц, Арутюнянц, Осьмухип и другие.
   Часто они приходили к нам домой. В таких случаях Женя всегда просил меня с дочерью уйти из дому. О чем они совещались - для меня осталось тайной. Узнала я об этом только после смерти сына.
   Женю арестовали в клубе. Это было 1 января 1943 года. Со связанными руками его привезли домой и, сделав обыск, повели всех нас - его, меня и дочь - в полицию.
   Меня и дочь через сутки отпустили. Уходя из полиции домой, я дала Жене кусочек хлеба. Это была моя последняя встреча с ним, больше я его не видела.
   Как я позже узнала, в полиции Женю подвергали страшным пыткам, требовали, чтобы он признался, кто был в партизанском отряде...
   Женя никогда не забывал, что он - коммунист, всегда стремился оправдать это высокое звание, принести как можно больше пользы своему народу, своей Родине.
   
   

Из воспоминаний, М. А. Николаевой о сыне

   Когда кто-либо заходил к нам во двор, казалось, что он попадал на спортивную площадку. Посреди двора - турник, в стороне лежало несколько гирь, разных по весу. У Толи была и самодельная штанга. И сам он производил впечатление сильного, мужественного юноши.
   В 1940 году Толя, как лучший спортсмен, был назначен председателем отдела физкультуры и спорта при райисполкоме.
   Когда фашисты напали па нашу Родину, Анатолий идет добровольно в трудовую армию. Но вскоре его направляют на курсы комсомольских работников. После их окончания он получил назначение на работу в г. Купянск, но город был уже занят фашистами, поэтому пришлось возвратиться в Краснодон.
   ...20 июля 1942 года. Никогда не забудут краснодонцы, пережившие трудные месяцы фашистской оккупации, этот день. Около двух часов дня в город ворвались фашисты. В Краснодоне как будто все вымерло. Услышав, что фашисты уже в городе, Анатолий побледнел, сразу как-то осунулся. Через неделю стала я замечать, что Анатолий по вечерам все куда-то уходит и возвращается поздно ночью. Часто к нему приходили товарищи: Николай Жуков, Евгений Шепелев, Шура и Вася Бондаревы. Они что-то писали, стараясь скрыть от меня. Я догадывалась, что листовки, которые я часто видела в городе, - работа сына и его товарищей.
   Через некоторое время Толя устроился слесарем в ЦЭММ. Он вместе с другими комсомольцами, работавшими там же, стал связным между комсомольским и партийным подпольем.
   В ночь под 7 ноября 1942 года Толя дома не ночевал. Утром, на следующий день, пришел и сообщил нам, что в городе везде висят красные флаги.
   Вся наша семья - я, дочь, жена Анатолия Женя - вышли во двор и не поверили своим глазам. На трубе шахты № 1-бис гордо развевался родной советский флаг.
   Иногда ребята собирались на квартире А. Попова и Шепелевых. Таисия Павловна, мать Жени Шепелева, рассказывала мне, что перед Октябрьскими праздниками юноши и девушки из поселка Первомайки, в том числе и Анатолий, шили красные флаги.
   Толя хорошо играл на балалайке, и это ему пригодилось, когда стал участником художественной самодеятельности при клубе имени Горького.
   С болью в сердце вспоминаю арест Анатолия. Первыми в поселке фашисты забрали Е. Шепелева, А. Попова, Г. Лукашова. Я предлагала Толе уйти из города, скрыться, но не могла его уговорить. "Если я уйду,- говорил Анатолий,- немцы арестуют вас и всю семью. Где мои товарищи, там буду и я."
   5 января 1943 года в 4 часа утра к нам громко постучали. Я отворила дверь - и замерла на месте. В комнату ворвались два вооруженных полицейских. "Одевайся!" - крикнул один из них Анатолию.
   "Не кричи, я вас, предателей, не боюсь!" - спокойно ответил Толя, оделся и вышел. В 8 часов утра этого дня Толю снова привезли домой, сделали в квартире обыск, все перерыли, но ничего не нашли.
   Больше мы Анатолия не видели. Несколько раз ходили в полицию, носили ему передачу. С большим трудом Анатолию из фашистской тюрьмы удалось передать записку. "Сижу за партизанщину",- так писал Толя на маленьком клочке бумаги простым карандашом. Эта записка и до настоящего времени хранится в музее "Молодая гвардия". Через несколько дней после ареста к нам снова пришли полицейские, забрали теплую одежду Толи. 20 января я и Женя вместе с другими родителями молодогвардейцев снова пришли в полицию, принесли передачу. Полицейские нам сказали, что Анатолия и его товарищей вывезли в город Свердловск Ворошиловградской области.
   На следующий день невестка, матери Н. Жукова и Бондаревых пошли в г. Свердловск. В полиции им сообщили, что сюда партизан из Краснодона не привозили. Прошла еще одна неделя. Вместе с другими родителями молодогвардейцев мы пошли к заместителю начальника полиции. От него мы узнали, что ребята казнены.

Из воспоминаний И. Е. Коника о Дмитрии Огурцове

   В августе 1941 года я был призван в ряды Военно- Мирского Флота и направлен в г. Новороссийск. Вместе с другими молодыми матросами нас послали в г. Анапу в учебный отряд сторожевых кораблей, где готовили корабельных специалистов. Я попал в школу радистов.
   Осенью 1941 года я впервые встретился с Дмитрием Огурцовым. С ним мы вместе учились, жили в одной комнате и дружили.
   Весной 1942 года по окончании школы нас направили служить на катера Новороссийской военно-морской базы.
   В июне по приказу командования была сформирована 83-я бригада морской пехоты из моряков плавсостава. Я и Дмитрий Огурцов попали в эту бригаду - в 144-й отдельный батальон, которым командовал капитан 3-го ранга Востриков Александр. Служили мы рядовыми бойцами в роте автоматчиков.
   Наша бригада действовала на Кубани. В ее задачу входило прикрытие отхода советских войск в районе Кавказа и Новороссийска. В конце июля наш батальон вел ожесточенные оборонительные бои на подступах в г. Темрюк. Немцы предприняли несколько атак. Мы продолжали держать оборону в районе переправы - мост через реку Кубань, по которому отступали наши войска.
   К исходу дня мост через Кубань был взорван. Часть нашего батальона не успела отойти за реку и осталась на занятой противником территории. В это время мы расстались с Дмитрием Огурцовым, и я его больше не встречал. Бригада отошла в Новороссийск.
   Дмитрия я знал очень хорошо, вместе прослужили около года. Он был хороший товарищ, честный и храбрый воин, и не раз мне приходилось вместе с ним выполнять боевые поручения командования. В самое трудное для нашей страны время мы никогда не теряли надежды на разгром озверелого врага н стойко дрались за каждый рубеж, выполняя приказ Родины - ни шагу назад!

Из воспоминаний В. М. Орловой о сыне

   20 июля 1942 года немцы ворвались в Краснодон. Анатолий ходил хмурый, молчаливый. Когда на бирже труда узнали, что он до оккупации работал в механическом цехе, ему принесли повестку. В механических мастерских Анатолий встретился с Володей Осьмухиным и другими своими друзьями, которые уже работали там.
   Прошел месяц, и мы стали замечать, что Анатолий будто переродился, стал веселее, разговорчивее. Рассказывал иногда о положении на фронте, приносил сводку Совинформбюро. Однако никогда не говорил, что является членом подпольной комсомольской организации.
   Вспоминается мне такой случай. Как-то мы хозяйничали в летней кухне, а Анатолий закрылся в комнате. Моя старшая дочь Маруся вошла в комнату и увидела: Анатолий что-то штампует. Заметил Марусю и говорит: "Иди, тебя это не касается". Сложил все свои бумаги в портфель, спрятал его и ушел. Мы отыскали портфель и увидели там временные комсомольские удостоверения и сводку Совинформбюро...
   Иногда к сыну приходили какие-то юноши и подолгу беседовали с ним. Чаще всего приходил Володя Осьмухин.
   Наступила зима. Анатолий приходил поздно, а часто и совсем не ночевал дома. 1 января 1943 года начались аресты. Вскоре арестовали Володю Осьмухина.
   13 января 1943 года полицейские пришли за моим сыном. Анатолий был в это время на работе. Он пришел через полчаса. Полицейские сразу перестали делать обыск и спрашивают: "Ты Анатолий Орлов?" "Я",- ответил он. Тогда полицейские, насовав в корзину разных вещей, дали ее в руки Анатолию и заставили нести. Я заплакала и спрашиваю: "Куда же вы его ведете?" Они ответили, что к вечеру сын вернется.
   ...16 января, когда я понесла передачу, Анатолия уже не было. В вывешенном списке говорилось, что всех арестованных вывезли в город Ворошиловград. Позже мы узнали, что наших детей фашисты расстреляли и сбросили в шурф шахты № 5...

Из воспоминаний Е. А. Осьмухиной о сыне

   ...Город занят фашистами. На улицах слышны выстрелы, топот, ругань. Володя лежит в постели после операции гнойного аппендицита, которую ему сделали в госпитале перед эвакуацией. Он вне себя, потому что не может уйти с нашими войсками из-за болезни. Он еще слаб, но ему приказывают немедленно явиться на место работы - в механический цех. Оттуда Володя пришел расстроенный и в то же время окрыленный надеждой после встречи со своими людьми. "Ну, ничего,- говорит он,- мы им наработаем."
   У Володи стали собираться его товарищи. Однажды пришли Ваня Земнухов и Витя Третьякевпч. Сначала играли в шахматы, а потом слышу обрывки речи: "...Сборный пункт в подвалах", "...ты заготовь пропуска", "...а кто еще будет?" Я поняла, что наши дети стали на путь борьбы.
   Володя знал, что я беспокоюсь, и часто меня успокаивал. Приходит, бывало, домой и спрашивает: "Ну как, мама, наверно, думала, что меня уже посадили?" Потом рассказывает новости о продвижении советских войск, смеется над оккупантами. "Не унывай, мамочка, скоро-скоро придут наши и засияет солнышко. А эти псы поганые скоро обожрутся нашего масла и меду",- говорил он.
   К нам часто приходили знакомые и незнакомые ребята. Спрошу у Володи о каком-либо мальчике, а он улыбнется: "Как будто тебе, мама, не все равно, как его фамилия". Вот и весь ответ.
   6 ноября 1942 года Володя ушел вечером из дому. Дело к утру, а его нет. Я волнуюсь. Наконец слышу стук. Подхожу к двери, а он весело: "Это я, мама". "Где был всю ночь?" - спрашиваю. "У одного товарища на шахте № 1- бис. Играли в шахматы до десяти часов, а когда шел домой, задержала полиция."
   Только позже я узнала, что не полиция его задержала 6 ноября. В тот вечер он с товарищами - Витей Третьякевичем, Ваней Земнуховым и Жорой Арутюнянцем - печатали листовки, чтобы к празднику Великой Октябрьской социалистической революции поднять настроение населения. И действительно, как эти небольшие листовки, часто написанные от руки или неровно напечатанные, поднимали дух населения. На базаре женщины только и говорили о листовках, которые были одним под дверь подсунуты, другим брошены в форточку, положены в корзину или в карман на базаре.
   7 ноября 1942 года прибегает к нам, запыхавшись, со слезами радости на глазах моя сестра Мария и говорит: "Наши родненькие флаг вывесили". Дети вскрикивают и выбегают на улицу. Я тоже вышла. Радостно забилось сердце. На фоне серого ноябрьского неба на той школе, где учился Володя и его товарищи, развевался красный флаг. Люди шли по улице, оглядываясь на школу. Некоторые тайком вытирали слезы.
   Однажды, возвратившись вечером домой, Володя тихо сказал мне, что наши войска окружают армии захватчиков, прорвали линию обороны. Я очень обрадовалась и спрашиваю: "Откуда ты все это знаешь?" А он так весело отвечает: "Только что слушал радио у одного товарища. Ты не беспокойся. Мы приемник спрятали, все в порядке".
   Так доходили до нас сводки Совинформбюро, разоблачавшие лживые вести оккупантов об их победах. Враги говорили, что Сталинград пал, что Красной Армии вообще не существует, но народ ждал вестей с советской Родины, ждал свою освободительницу Красную Армию и знал, что этот час придет скоро.
   В декабре 1942 года у нас ночевало несколько румын. Утром, когда они уехали, я видела, как Володя долго копался в снегу во дворе и все ходил с чайником. Позже я узнала, что он каким-то образом взял у них ящик патронов и в чайнике их уносил...
   5 января 1943 года Володю схватили полицейские. Я знала, в чем его обвиняют, понимала, что мы его больше не увидим.
   На следующий день несу в полицию передачу, там не принимают. Иду к городскому старосте и прошу у него помощи. Староста спрашивает: "А где он работает?" Я отвечаю, что в механических мастерских. "О, мехцех - гнездо партизан, а начальник мехцеха Лютиков - главарь банды",- говорит он. Назавтра снова несу передачу. Стоим мы все, а один полицейский вышел и играет плетью. У нас сердца замирают. Бьют палачи наших детей! Стоим, прижимаемся к забору, а полицейские орут и гонят нас подальше. Получила я посуду от Володи, а на крышке бидона с обратной стороны надпись: "Мама и Люся, меня обвиняют в том, что слушал радио. Жив, здоров. Володя".
   В это время из Свердловки пришел к нам дедушка (отец моего мужа). Я попросила его сходить к следователю и узнать о Володе. 13 января он пошел в полицию. Долго не возвращался, а когда пришел, упал на стол и зарыдал: "Пропал Володя!"
   Оказывается, на вопрос дедушки, в чем обвиняется Володя, следователь ответил: "Твой внук партизан... Ведет себя на допросах вызывающе и говорит: "Мы били фашистов, бьем и должны бить, мы презираем их". Следователь рассказал, что пытался склонить Володю к признанию, но тот даже плюнул ему в лицо. "Следствие окончено, сегодня передаем дело в жандармерию. Твоему внуку мы готовим петлю",- сказал деду заместитель начальника полиции Захаров.
   ...Утро 16 января. Погода ясная, а на сердце - камень. Я еще не знаю о судьбе своего сына. Иду за водой и слышу: люди говорят, что вчера везли через шахту № 5 полную машину юношей и девушек, а сзади на санях - полицию. Потом слышны были выстрелы. Я еле добралась до двора. Смотрю, около квартиры крутятся двое полицейских - пришли грабить последние Володины вещи. Я вырвала из рук одного негодяя Володину рубашку. Он ударил меня, и я потеряла сознание.
   ...В конце февраля из шурфа шахты извлекли останки замученных. Среди них был и труп моего сына.

Из воспоминаний А. В. Фоминой-Пегливановой о дочери

   Когда началась война, Майя была секретарем комсомольской организации школы.
   Осенью 1941 года, когда немецко-фашистские захватчики подошли довольно близко к Краснодону, комсомольцы получили указание выехать из города. Мы выехали все вместе. Но вскоре, когда стало известно, что наша армия приостановила продвижение врага, вернулись обратно. При переучете комсомольцев выяснилось, что двое из них "потеряли" свои комсомольские билеты. Это сильно возмутило Майю. Собрание школьной организации решило исключить их из рядов комсомола. Районный комитет, на заседании которого присутствовала Майя, утвердил это решение. Она пришла домой вся красная от негодования.
   - Напрасно ты так волнуешься из-за проступка других,- сказала я ей.
   - Лучше бы они потеряли свои головы, чем комсомольские билеты,- сердито проговорила Майя.- Они испугались немцев, трусы!
   В 1942 году, когда фашисты прорвались к Краснодону, мы стали готовиться к отъезду. Все торопились. Майя спокойно и ловко собирала вещи, словно она уже много раз выполняла эту сложную работу.
   Из Краснодона мы выехали 17 июля, за три дня до вторжения захватчиков, вместе с нашей соседкой, ее мужем и сыном. Ехали на подводе, иногда шли пешком. Все время Майя была бодра, оживленна, повторяла, что это продлится недолго, что наш народ скоро будет освобожден и мы вернемся обратно.
   Уйти на восток мы не успели. Около Новошахтинска фашисты обогнали нас и отрезали путь. Вскоре мы лицом к лицу столкнулись с этими разбойниками. Они перевернули вверх дном все наши вещи и отобрали все, что им понравилось.
   Ехать дальше было невозможно. Соседи вернулись в Краснодон. Шура Дубровина, услыхав в Краснодоне, что мы застряли в Новошахтинске, пришла к нам. Но немецкий комендант Новошахтинска приказал всем возвращаться домой. Пришлось собираться в обратный путь. Майя и Шура старались быть спокойными и помогали другим. Рядом с нами ехала подвода эвакуированных с детьми. К ним подошел полицай и хотел забрать подводу. Майя и Шура с серьезным видом протянули ему бумажку Новошахтииского коменданта (повестку), написанную по-немецки: "Вот смотрите,- говорят,- тут написано, что разрешается ехать таким- то и таким-то на серой лошади. Если вы ее заберете, мы пожалуемся коменданту".
   Полицай, не понимавший по-немецки ни слова, поверил. Эвакуированные поблагодарили девочек, пожелав им счастливого пути. Это была наша первая встреча с полицейскими. Майю особенно возмущали эти предатели.
   Мы прибыли в Краснодон 6 августа. Вскоре прибежали к нам Уля Громова, Шура Бондарева с братом Васей, Лиля Иванихина, Лина Самошина. Обнимая Майю, они спрашивали: "Ну, секретарь комсомольской организации, что будем делать?" Майя ответила, что работы будет много. Они долго высмеивали порядки, установленные оккупантами. Я просила их быть на улице осторожнее, не говорить так громко.
   Майя до конца сохранила свой комсомольский билет. Только в январе 1943 года она спрятала его вместе с другими документами в свою железную коробочку, которую где-то закопала. Меня предупредила, что лучше ей одной знать это место.
   Майя и ее товарищи ни на минуту не примирились с фашистским "новым порядком". В те черные дни она часто повторяла: "Никогда, никогда комсомольцы не будут рабами". С каким уважением говорили они о своей учительнице немецкого языка Зое Алексеевне, отказавшейся работать в немецком горуправлении. Она сказала девочкам: "Я не пойду подхалимничать! Вы только подумайте, приведут нашего человека, а я должна переводить".
   Как-то Майя и Шура Бондарева были у директора школы Ивана Арсентьевича Шкребы, оставшегося в Краснодоне. Они советовались с ним, как быть, если будут угонять в Германию. Иван Арсентьевич дал им справки о том, что они, якобы, работают в школег преподают немецкий язык. Одновременно посоветовал и впредь избегать учета, вести себя осторожно, чтобы оккупанты не узнали, что они комсомолки.
   Уля, Майя и другие девушки возмущались, когда немцы угоняли молодежь в Германию. "Ни за что не поедем,- говорили они.- Лучше пусть убивают на месте!" Как-то Майя и Шура Дубровина принесли к нам большой плакат. Они сорвали его возле полицейского участка в Первомайке. На плакате была изображена русская девушка, уехавшая в Германию. Подпись под рисунком гласила, что она поступила в домработницы и довольна своим положением. Майя, смеясь, говорила: "Вот так плакат! Если бы они написали, что девушка поступила там учиться, а то стала прислугой... Мы к этому не привыкли. При Советской власти нас приглашали в вузы, а эта рада, что стала домработницей".
   Трудно жилось в дни фашистской оккупации. Мы не работали. Единственным источником пропитания для нас был сбор колосьев на плохо убранных полях. Майя ходила собирать колоски с Ниной Герасимовой и Шурой Дубровиной. Вскоре загорелись в степи скирды хлеба...
   По вечерам подруги часто собирались у нас. Порою кто-нибудь из них вздыхал: "Ах, что с нашей жизнью стало!" Если девочки засиживались, то оставались у нас ночевать, чтобы не попасть в руки патрулей. Я стала замечать, что они что-то внимательно читают. Однажды спросила их об этом, Майя ответила: "Мы повторяем теоремы, пройденные в десятом классе". Позже я узнала, что они переписывали листовки.
   Как-то Майя собралась к моей сестре в Самсоновку. Я не хотела ее отпускать. Но она настояла на своем. Света потом рассказывала мне, что очень испугалась, увидев Майю. Люди, которые шли за нею к Самсоновке, приносили потом в село листовки.
   Майя принимала участие в вечерах самодеятельности, которые проводились в клубе имени Горького. Как-то она попросила, чтобы, идя из города, я зашла за ней. Когда я вошла в зал клуба, на сцене за столом сидели Ваня Земнухов, моя дочь и Уля Громова. Ваню я знала давно - он работал пионервожатым в школе № 6 в Первомайке - умный, симпатичный юноша. Я ничуть не встревожилась, увидев дочь в его обществе.
   Майя, как и все честные советские люди, страстно ненавидела немецко-фашистских захватчиков. Но особую ненависть ее вызывали те негодяи из местных жителей, которые подло изменяли Родине, раболепствовали перед фашистами. Но я не могла подумать, что она является членом подпольной организации и принимает участие в нелегальной работе против оккупантов. Для меня она все еще оставалась ребенком.
   Когда в декабре 1942 года горела краснодонская биржа труда, я высказала предположение, что горит здание "Дон-энерго". Дочь возразила: "Это биржа горит... Должны были угонять молодежь в Германию. Там все документы. Пусть теперь попробуют..."
   Случалось, она приносила домой листовку, говоря, что нашла ее на улице. Я догадывалась, что Майя скрывает от меня что-то очень важное. В декабре 1942 года, когда она, взволнованная, вбежала в дом и, показывая листовку, крикнула: "Наши заняли станицу Морозовскую! Немцам крышка!" - я спросила, где она взяла листовку. Майя ответила, что сорвала со стены нашего дома. Я не поверила, но ничего ей не сказала.
   Когда 1 января арестовали Ваню Земнухова, многое стало для меня ясным. Вечером Шура Дубровина осталась у нас ночевать. Взволнованно о чем-то разговаривали с Майей. Потом легли спать. Я подошла к кровати и с тревогой стала смотреть на них. Вдруг Майя открыла глаза и спрашивает: "Что ты так смотришь, мама?" Шура тоже не спала. Я больше не выдержала и сказала, что на сердце у меня неспокойно, предложила им спрятаться где-нибудь. Девушки стали успокаивать меня, уверяя, что ничего не случится.
   Так в постоянной тревоге прошло несколько дней. 11 января пришли полицаи и увели Майю и Шуру. Рано утром Шура возвратилась. Вместе с ней мы понесли Майе передачу. В это время вышли два полицая и направились в сторону Первомайки. Мы услышали их разговор и поняли, что они пошли за Шурой Дубровиной. Я сказала, чтобы она сейчас же скрылась. Шура ушла. Прихожу домой - она сидит у нас. Говорит: "Я должна быть вместе с товарищами в тюрьме. Немцы могут забрать папу, маму, а они старенькие, их будут мучить. Давайте передачу Манечке, я пойду в полицию".
   Из тюрьмы до нас дошла записка, написанная Майей, Шурой Дубровиной и Лилей Иванихиной. "Вы не плачьте, мамы. Все равно придет время и мы будем с вами. Мы держимся бодро и весело",- успокаивали они нас.
   ...Когда пришли наши войска, я побежала в тюрьму посмотреть камеру, в которой сидели наши дети. На стене было нацарапано: "Нас увозят в..." - и дальше не дописано. На раме окна надпись: "Майя, Шура, Лиля". В другой камере нарисовано сердце, пронзенное стрелой...

1947 год.

НАША НАДЯ

Воспоминания Н. С. Петрачкова о дочери

   Надя родилась в 1924 году в городе Кадиевке. Белокурая, с большими светло-карими глазами, всегда веселая и послушная - такой осталась она в моей памяти. С 3 лет и до конца своей жизни дружила с Лидией Андросовой. В школу пошла в 1931 году. Ее первый учитель Майоров Константин Васильевич был ею очень доволен. Всегда чистые и аккуратные тетради, отличные оценки были у нее до 10-го класса.
   В 1939 году Надя вступила в комсомол. Выполняла с жаром все комсомольские поручения. Была пионервожатой. Ее очень любила детвора. Как она могла интересно рассказывать о путешествиях! А когда Надя выступала на концертах художественной самодеятельности школы, ее питомцы с гордостью говорили: "Наша Надя поет".
   Надя была в 10-м классе, когда началась Великая Отечественная война. Враг подходил к Краснодону.
   Когда фашисты заняли поселок, Надя с подругами пошла работать на шахту, ведя агитацию среди девушек и женщин не ехать на работу в Германию, прятать продукты, вещи, чтобы они не достались врагу.
   Собираясь у кого-нибудь на квартире, Надя, Лидия Андросова, Коля Сумской, Нина Старцева, Нина Кезекова, Надя Петля слушали Москву и писали листовки, призывая население поселка создавать невыносимые условия врагу. Сообщали в них, что скоро придут наши солдаты и освободят от фашистского рабства. Распространяли листовки на базаре, расклеивали на видных местах, даже вывешивали на дверях полиции. А однажды приклеили записку на спину полицейскому: "Смерть изменнику Родины".
   Работа у девочек была трудной: доставляли клещей с целью уничтожить пшеницу, перекрашивали белый материал в красный, шили флаги к 25-летию Октябрьской революции. Один из флагов и сейчас хранится в музее "Молодая гвардия".
   Прятали и лечили раненых советских солдат и офицеров.
   Арестовали дочь на шахте № 18. В поселковой полиции их страшно избили и пешком отправили в городскую. Здесь к Наде применяли нечеловеческие пытки при допросах. "Говори, коммунистический щенок!" - кричали ей. Но не смогли сломить волю и мужество молодой патриотки. С любимой песней Ильича "Замучен тяжелой неволей..." шла Надя со своими товарищами на казнь.

1964 год.

Воспоминания М. П. Петровой о сыне

Из воспоминаний матери Василия Пирожка

   В 1935 году мы переехали в г. Краснодон, и Вася стал учиться в 3-м классе школы имени Горького. Сразу сыну понравилась светлая, просторная школа. Каждый день он радовал нас хорошими и отличными оценками.
    Вася прекрасно рисовал портреты писателей, поэтов, делал автопортреты. Не раз я его видела за рисованием различных видов. Выйдет в сад, сядет за столик и рисует.
    Вася был всесторонне развитым. Я старалась ему дать то, чего была лишена до революции, будучи крестьянкой- беднячкой. До полуночи он засиживался за книгами. Читал произведения А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, особенно его привлекала украинская литература. В школе Вася участвовал в литературном кружке, и его заветной мечтой было после окончания школы поступить на литературный факультет.
    Часто в составе кружка Василий выступал на сценах клубов города перед шахтерами и школьниками. Ему поручали играть мужественных, волевых героев. Хорошо помню, что однажды Вася исполнял роль Назара Стодоли из пьесы Т. Шевченко. У него был красивый голос. Любил петь о запорожцах, Б. Хмельницком, много знал он и песен советских композиторов. Смех, шутка были постоянными спутниками Васи. И там, где он появлялся, никому не приходилось скучать.
    Вася обладал большой физической силой, был он широкоплечим, статным юношей с вьющимися волосами.
    Закалял он себя с детских лет. По утрам умывался холодной, из-под крана, водой, а зимой растирался снегом или обливался ледяной водой.
    Я удивляюсь, что он никогда после этого не болел. У нас во дворе был поставлен турник, на котором Вася делал всевозможные упражнения. Он мог одной рукой поднять и выжать несколько раз гирю весом 32 кг. Любил Василий играть в футбол, а перед войной занимался в секции по борьбе.
    У сына было много товарищей. Он дружил с Анатолием Ковалевым, Мишей Григорьевым, Василием Борисовым, Сергеем Тюлениным и другими.
    С приходом оккупантов Вася по нескольку дней не бывал дома, говорил, что ночует у Бориса. А в это время группа неизвестных юношей отбила у фашистов скот, освободила военнопленных из Первомайской больницы. Утром 7 ноября в городе появились советские флаги.
    И только после гибели сына я узнала, что во всех этих боевых делах молодогвардейцев активное участие принимал и мой сын.
    Я, как мать, боялась, чтобы с сыном ничего не случилось. Вася всегда успокаивал, говорил, что он и его товарищи помогают быстрейшему изгнанию фашистов с родной земли.
    После освобождения Краснодона в город возвратился Иван Туркенич. Он проведывал семьи молодогвардейцев, приходил и к нам. Туркенич рассказывал о том, как он сам, В. Борисов, М. Григорьев и мой сын в парке повесили двух полицейских. А было это так.
    Однажды в конце сентября 1942 года Вася с товарищами пошли в клуб имени В. И. Ленина. Там они встретили Туркенича и рассказали, что за парком у шахтенки видели полузарытого человека, которого расстреляли фашисты. Вместе с Туркеничем ребята пошли посмотреть. Вася узнал в казненном человеке начальника радиоузла (члена партии). Ребята решили с наступлением темноты напасть па дозорных полицейских, обезоружить их и казнить.
    Дождались полной темноты и с обратной стороны зашли в парк. Туркеннч и В. Борисов спрятались, а мой сын и М. Григорьев вышли на аллею и стали "крупно" разговаривать. Полицейские, услышав разговор, направились к ним. Подходя, крикнули поднять руки вверх. Ребята повиновались. И как раз в то время, когда Вася и М. Григорьев шли вперед с поднятыми руками, а полицейские следовали за ними, И. Туркенич и В. Борисов накинулись на полицейских. Мой сын и Григорьев поспешили на помощь. Ребята заткнули рты полицейским, скрутили им руки. Мой сын и Григорьев сняли толстые ремни и на них повесили полицейских. Здесь же была оставлена записка: "Такая участь ждет каждого изменника Родины".
    Не дожил до радостного Дня Победы мой сын. 5 января он был арестован. По дороге Васю сильно избивали. Однажды из полиции он передал записку, в которой написал, чтобы мы о нем не беспокоились. Несколько раз передавал окровавленное белье. До нас доходили слухи, что Васю сильно истязали.
    16 января утром вместе с другими родителями молодогвардейцев я понесла передачу в полицию моему сыну. Но Васи в живых уже не было. Вечером 15 января в числе 22 человек их вывезли и живыми сбросили в шурф.
    И сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне становится жутко. Я хочу, чтобы это никогда больше не повторилось. Хочу, чтобы никогда матери не оплакивали своих погибших детей, чтобы был вечный мир на всей земле.

1947 год.

Я ЛЮБЛЮ СВОЮ РОДИНУ

Сочинение ученика 10-го класса Первомайской школы Анатолия Попова

   Весь мир пылает в огне войны. Страшным смерчем проносится она - небывалая по силе и грандиозная по размерам - от сурового Севера до тропической Африки, сея смерть, разруху, голод и нищету.
   Бьются два врага в смертельной схватке. С одной стороны, коалиция свободолюбивых стран, возглавляемая нашей Родиной, и с другой - опьяненные манией величия, дошедшие почти до безумия немецкие фашисты и их меньшие братья по кровавым и гнусным делам - японские милитаристы, румынские бояре, итальянские фашисты и др.
   Люблю ли я свою Родину и готов ли я защищать ее до последней капли крови, как подобает советскому воину?
   Да, люблю! Да, я люблю свою Родину, свободолюбивую, многонациональную, за ее героическое прошлое, за великое настоящее, а главным образом, за ее будущее.
   Я люблю ее за то, что она дала всем трудящимся нашей страны новую жизнь, раскабалив их от национального и классового гнета, я люблю ее за то, что она дала всем трудящимся право на труд, на отдых и образование; она сделала человека полновластным хозяином необъятных просторов.
   И вот на этих просторах захотели обосноваться алчные немецкие палачи, наводнить нашу любимую страну кровожадными жандармами гестапо и надеть на наш свободолюбивый народ позорное ярмо рабства. Но Гитлер жестоко просчитался, ибо народ, с которым он затеял войну, непобедим и мощь его неисчерпаема.
   Советский народ знает цену свободы, кровью, огромными жертвами завоеванной в 1917 году, и предпочитает умереть стоя, чем жить на коленях.
   Такова воля моего народа и такова моя воля, и, когда нужно будет принести себя в жертву Родине, я, не задумываясь, отдам свою жизнь.
   

1942 год.
    Архив музея "Молодая гвардия", ф. 1, д. 51, № 6989.

ЗА СВОБОДУ И СЧАСТЬЕ НАРОДА

Из воспоминаний П. И. Рогозиной о сыне

    В 1942 году Володя окончил 10 классов. Шла война, весь народ сражался за свободу и независимость нашей родины против немецко- фашистских оккупантов.
    Летом 1942 года фашистские войска все ближе подходили к нашему городу. Молодежь начала эвакуироваться. Попытался выехать и Володя, Однако эвакуация была неудачной. Через некоторое время Володя возвратился домой.
    Город Краснодон был оккупирован. "Наде что-то делать", - говорил Володя в эти дни.
    Он стал часто уходить из дому к товарищам, поздно приходил домой. Однажды он сказал мне, что поедет на хутор Волченск, чтобы работать там в колхозе. Через некоторое время следом за ним поехала и я. Стали мы там жить вместе. Володя на колхозных лошадях часто подвозил кирпичи для лагеря, где томились русские военнопленные. Позднее я поняла, что он вместе со своими товарищами изучал возможность освобождения военнопленных из этого лагеря.
    Уже после смерти Володи я узнала, что вместе с ним в освобождении военнопленных принимали участие Виктор Петров, Анатолий Попов, Ваня Земнухов. Эти товарищи часто приходили к Володе. Собирались они в пустующем крольчатнике, далеко в степи.
    Однажды к нам из Краснодона пришел какой-то парень с запиской, в которой Володю будто бы приглашали на бал. Как потом выяснилось со слов матери Виктора Петрова М. П. Петровой, ребята ходили на выполнение боевого задания.
    Часто мой сын вместе с соседом Медведевым ходили в поселок, что за рекой, и там у знакомых Косенковых в погребе по радиоприемнику слушали Москву.
    В ночь с 10 па 11 января пришли к нам полицейские и арестовали Володю. Повезли его в Герасимовку, а затем в Краснодон и там бросили в тюрьму. По дороге из Герасимовки в Краснодон он пытался бежать...
    15 января 1943 года Володю с его товарищами расстреляли.

1947 год

ВОСПИТАННАЯ КОМСОМОЛОМ

Из воспоминаний Варвары Самошиной о сестре

   В ноябре 1942 года мне стало известно о работе сестры в подпольной комсомольской организации. Это случилось так. Однажды к Лине пришла ее подруга Уля Громова. Они сидели за столом и о чем-то тихо говорили. После ухода Ули Лина принялась что-то писать. Писала быстро, старалась, чтобы никто не видел. Но все-таки мама заметила. Она догадалась, что Лина пишет листовки. Увидев, что ее работу обнаружили, Лина сказала: "Мама! То, что я пишу, будут читать многие, но то, что это пишу я,- будешь знать только ты".
    Мама напомнила, чем ей это грозит, но Лина ответила: "Я воспитана комсомолом и никогда не склоню голову перед поработителями. Пусть погибну я, но вы будете жить свободно". На глазах у нее появились слезы, она поспешно собрала листовки. Лина часто посещала клуб имени Горького, где встречались молодогвардейцы.
    Лина жила надеждой на скорое освобождение. Узнав, что наши войска взяли станицу Морозовскую, она как стрела влетела в комнату и радостно сообщила об этом маме.
    Начались аресты молодогвардейцев. Дошла очередь и до Лины. На прощанье она сказала: "Мне жалко, что нам не удалось довести план до конца". И горькие слезы полились из ее глаз. Из полиции она написала записку, старалась успокоить маму: "Мне хорошо...
    "В ночь на 17 января 1943 года ее сбросили живой в шурф шахты № 5.

1947 год

ИЗ ДНЕВНИКА СТЕПАНА САФОНОВА

19 декабря 1942 года

   Сегодня мне 16 лет. Утро. Скоро должен прийти Сенька. После долгих колебаний я собрался сходить в клуб имени Горького. Сейчас сижу и жду Сеньку. Мать пошла на базар, а я сел писать дневник. Сейчас в городе остановились румыны и ходят по квартирам, просят или берут что-либо кушать. Какие они сейчас жалкие на вид. Офицеры их очень бьют.
   В клубе должен сегодня увидеть своих ребят: Виктора Т. и Ваню 3. Сенька будет писать рекламу на воскресенье.
   Вчера я направился к Радьке и на переезде встретил Олега и Сергея, везущих уголь, и помог им, съездил с ними 2 раза за углем и 3 раза в сбойку шахты № 2-4 за дровами. Все это входило в мои планы.
   Сенька что-то задерживается, и я пока кончаю писать до вечера...
   Часов в 9 ко мне зашел Сенька, потом забежал Радька. Мы немного посидели и пошли.
   В клуб мы пришли рано, там еще никого не было. Сенька начал писать рекламу. Потом пошли на занятия струнного кружка. Струнный - это какое-то скопление молодежи разных возрастов. Здесь много знакомых. Виктор спросил у меня про Николая, но так, что никто не понял. На струнном весело - смех и шум. Играли допоздна. Завтра думаю сходить еще.
   
   

20 декабря 1942 года

   Сегодня я тоже собрался в клуб им. Горького. По дороге забежал к Сеньке и Володьке, но они уже ушли. В клубе еще почти никого не было. Понемногу стали собираться. Привезли рояль, и Валя Борц играла. В клубе я пробыл около 2 часов. Потом за мной забежали Ленька и Сергей, и мы пошли. По дороге мы захватили патроны и отнесли в баню.
   Потом зашли к Кулику и пошли в клуб Ленина. На концерте посмеялись. Я достал ручку и написал...
   
   

ЦГАЛИ, ф. 1628, оп. 1, д. 721, л. 30.

Из воспоминаний С. В. Сафонова о сыне

   По натуре Степа был серьезным мальчиком. Даже в детстве уличные игры его мало интересовали. В свободное время он отдавался чтению книг, особенно о героях гражданской войны. Очень любил перечитывать "Чапаева" Д. Фурманова, а кинофильм "Чапаев" смотрел несколько раз.
   Степа увлекался радиотехникой. Сам мог исправить репродуктор и динамик. Были попытки сделать радиоприемник, что ему удалось после моего отъезда в армию.
   Учился в школе он хорошо, переходил из класса в класс. Был способным. Мог бы учиться отлично, но поленивался, за что иногда и приходилось его поругать.
   Степа безгранично любил природу, увлекался рыбной ловлей. У меня была своя лодка, и мы с ним часто отправлялись на рыбалку. Это были незабываемые дни.
   В раннем возрасте наш сын был физически слаб. Чтобы поддержать его организм, мы давали ему рыбий жир, гематоген. А уже в 13-14 лет буквально на глазах он вырос, возмужал, окреп. В это время он серьезно занимался спортом. Он научился хорошо плавать, управлять лодкой. Зимой предпочитал коньки, лыжи.
   Но вот в нашу жизнь ворвалась война. Я в это время работал на подсобном хозяйстве треста "Краснодонуголь" в с. Россыпном Новосветловского района, а Степа жил в пос. Краснодоне, где он большую часть времени проводил с летчиками на аэродроме. Видеться с ним приходилось редко, и я скучал. А когда он приходил ко мне в гости, я радовался так же, как и он, нашей встрече. В хозяйстве было много арбузов и дынь, на бахчу он имел свободный доступ, и это ему, конечно, доставляло удовольствие.
   2 февраля 1942 года я получил повестку о призыве в армию. Сказал об этом Степе. Он помог мне собраться в дорогу. На следующий день проводил до военкомата. Это была наша последняя встреча. Мне запомнилось какое-то растерянное выражение его лица.
   Уже из писем узнал я, что сын перешел в 9-й класс. На этом учеба его оборвалась. Краснодон был оккупирован фашистами, связь с нашей семьей прервалась. Я очень беспокоился за судьбу семьи, сына, так как не знал, эвакуировались ли они.
   5 мая 1943 года я получил страшную весть - сын погиб.
   Я узнал, что Степа был активным участником "Молодой гвардии". Скрываясь от преследований фашистов, он ушел в Каменск. В это время там шли жаркие бои. В составе одного из воинских подразделений он сражался с врагом. 20 января 1943 года в бою за железнодорожную станцию погиб. Когда Каменск полностью освободили, Степу похоронили на Рыгинском кладбище в братской могиле.

1945 год

ВЫПОЛНЯЯ ДОЛГ

Из воспоминаний отца и матери об Анне Соповой

   Родилась наша Нюся в 1924 г. в Донбассе. Она росла веселой, неугомонной девочкой, любознательной и настойчивой. Помнится, как была она счастлива, когда впервые повязала красный пионерский галстук. Она всегда говорила: "Пионер - всем пример".
   В школе Нюся была отличницей. Она пристрастилась к книгам. Летом 1940 года ее премировали путевкой на курорт. Потом она очень много рассказывала нам о чудесной крымской природе.
   В своем классе Нюся была комсомольским групоргом, потом стала пионервожатой.
   Когда началась война, Нюся закончила девятый класс. Самым сильным ее желанием было уйти на фронт. Но мы уговорили ее сначала кончить школу...
   В жаркий летний день 1942 г. в Краснодон ворвались фашисты. Потянулись тяжелые дни оккупации. Никогда мы не видели нашу дочь такой строгой. Немцы объявили мобилизацию молодежи в Германию. Принесли повестку и Нюсе. Она с отвращением порвала ее и стала прятаться от полицейских. С этого времени мы подолгу не видели Нюсю дома.
   В конце ноября она оживилась, стала веселее.
   - Скоро придет Красная Армия,- говорила нам Нюся.
   Откуда ей было это известно - мы не знали. Когда начались аресты юношей и девушек, Нюся, несмотря на наши уговоры, не ушла из города, говоря: "Разве можно оставлять товарищей в беде?"
   Она старалась не показывать нам своей тревоги, но мы видели, что она стала еще серьезнее, настороженней, и теперь чаще, чем раньше, уходила из дому. Позже мы узнали, что в эти дни Нюся вместе с группой товарищей готовила побег заключенных.
   Однажды ранним январским утром к нам постучались. Это были полицейские. Они пришли за нашей дочерью. Нюся спокойно оделась, попросила нас не волноваться и на прощанье крепко расцеловала. Последние слова ее были: "Берегите себя, родные".
   Она ушла твердой, уверенной походкой. Больше мы не видели ее живой.

1943 год

ПОГИБ ЗА РОДИНУ

Из воспоминаний Е. М. Субботиной о сыне

   Витя у нас был старшим в семье. Рос он быстро, был развитым мальчиком. Обладал хорошей памятью. Бывало, прочтем ему небольшое стихотворение, и сын уже сам его повторяет. До школы Витя знал много стихов наизусть.
   У соседей - ребят старшего возраста - сын увидел коньки. Выйдет за ворота и долго смотрит, как катаются старшие. И как счастлив был Витя, какой радостью сияли его глаза, когда однажды отец подарил ему настоящие коньки! А через несколько дней Витя уже научился кататься.
   Еще до школы знал все буквы. В первый класс школы № 1 имени Горького сын пошел, когда ему исполнилось 7 лет. Те, кто учился с Витей, учителя знают его как отличника. Каждый год при переходе из класса в класс получал похвальные грамоты и подарки - книги.
   Кроме Вити у нас в семье были еще его младшие брат и сестра. Мы с отцом работали. Придем домой, а Витя уже управился: покупает и покормит младших, уберет в комнате. Пойду в школу на родительское собрание, а там моего сына хвалят за хорошую учебу и отличное поведение. Витя часто оставался после уроков, помогал отстающим. Почти каждый год товарищи избирали его старостой класса. В 1938 году, когда Вите исполнилось 14 лет, он вступил в комсомол.
   Постоянные нагрузки комитета комсомола школы, общественные поручения не снизили его успеваемости.
   Закончив 7 классов, Виктор едет учиться в Ростовский электромеханический техникум. И там сын показал себя способным студентом, активистом. К этому времени он заметно повзрослел. Веселый, жизнерадостный, с темно-карими глазами и волнистыми черными волосами, Витя был как бы воплощением молодости и красоты.
   Радовались мы с отцом, глядя на него, любили слушать лирические песни в его исполнении, которые сопровождались игрой на баяне или на гитаре. Виктор хорошо танцевал, знал много народных и современных танцев. А вечерами подолгу засиживался над книгами. Произведения А. С. Пушкина, Л. Н. Толстого, В. В. Маяковского были его любимыми. Свою любовь к книгам старался привить и нам. Иногда своим рассказом о прочитанной книге Виктор так меня увлекал, что я забывала о своих домашних делах, садилась читать. Трудно назвать занятие, которое не захватывало бы его: увлекался рисованием, занимался спортом, мечтал стать летчиком и сам делал небольшие модели самолетов.
   Но все мечты на будущее были прерваны начавшейся войной с немецко-фашистскими захватчиками. Виктор рвался добровольцем на фронт, но по возрасту не прошел. Во время оккупации он не только старался сам держаться, но и нас поддерживал, успокаивал, что скоро придут наши. Витя все где-то пропадал, а когда приходил домой, то зачастую с товарищами. У себя дома я видела И. Туркенича, О. Кошевого, Д. Огурцова. Много приходило и таких ребят, которых я не знала. Закроются в другой комнате и о чем-то беседуют, а иногда жарко спорят. Впоследствии я узнала, что у нас дома несколько раз проходили совещания подпольщиков. Как мать, я ругала Виктора за то, что он поздно приходил домой. Ведь в городе был установлен комендантский час. Витя отвечал мне шуткой: "Мама, я провожал знакомую девушку". Я замечала, что сын занят каким-то важным делом. Придет поздно вечером такой радостный, глаза сияют. О том, где он бывает и что делает, Виктор мне не говорил. И я его не расспрашивала. Что ж, думала я, сын взрослый. Если он чем-то и занимается, то только хорошим.
   Арестовали его в конце января 1943 года прямо на улице, утром. А вечером к нам подъехали на санях два полицейских и стали делать обыск в квартире. Фашистские прихвостни брали все, что им понравилось из одежды и мебели, забрали документы и фотографии Виктора. Я плакала, просила вернуть мне сына. Но просить было бесполезно.
   Последний раз видела я Виктора в маленьком окошке городской полиции через решетку. Вскоре его отправили в Ровеньки...

1968 год

ПО ВЕЛЕНИЮ СЕРДЦА

Воспоминания Л. С. Сумской о брате

   Мы жили в поселке Краснодоне, в 12 километрах от города Краснодона. В начале войны Коля окончил 9 классов. Несколько дней подряд он ходил в военкомат, просился на фронт. Но его не взяли: молод еще.
   Всю осень и зиму он и его друзья - Володя Жданов, Саша Шищенко, Лида Андросова, Нина Старцева во главе с молодой учительницей Антониной Елисеенко - дежурили в госпиталях, занимались строевыми занятиями, изучали оружие, расчищали дороги от снежных заносов. За эти месяцы Коля очень вырос, возмужал.
   С весны 1942 года брат Саши Шищенко Михаил стал работать секретарем Краснодонского райкома комсомола. В это время Коля часто бывал в городе Краснодоне. Приходил оттуда всегда с новостями, которые ребята с жадностью выслушивали и горячо обсуждали. Все горели желанием как можно быстрее разгромить врага. Ребята были уверены в скорой победе и только жалели, что немцы будут разбиты без их участия.
   Но случилось так, что летом 1942 года немцы заняли наш район. Несколько дней Коля сидел дома в подавленном состоянии, никуда не выходил. Потом как-то он ушел к Саше Шищенко, а от него как на крыльях прилетел. Там он встретился с Михаилом Шищенко, который остался в поселке на нелегальном положении.
   С этого, как я помню, все и началось. Коля писал записки своим товарищам, а я их разносила. К вечеру в нашем доме собирались почти все его друзья: Володя Жданов, Антонина Елисеенко, Лида Андросова, Женя Кийкова, Нина Старцева и другие. Вскоре со станции Семейкино к нам начал заходить Николай Миронов. Когда старшие собирались, я стояла на улице и смотрела, чтобы никто не вошел в квартиру.
   Прошло, наверное, около месяца. Как-то, идя мимо биржи, я невольно обратила внимание на объявление: "Вся молодежь, которая осталась и не уехала в Германию, должна зарегистрироваться на бирже, после чего поступить на работу". Дома я рассказала об этом Коле. "Не хватало еще, чтоб я на оккупантов работал",- ответил он.
   Коля стал чаще уходить из дому. Мы думали, что он ходит к Лиде Андросовой, с которой давно дружил. Но одна из Колиных прогулок окончилась вызовом в полицию, а из полиции его повезли в город Краснодон, в гестапо. К вечеру Коля вернулся. Он рассказал мне, что его допрашивали и пытались выудить сведения об оставшихся в поселке комсомольцах. С этой же целью вызывали в полицию и Володю Жданова.
   Позже Коля объявил о своем решении поступить на работу на шахту № 17, которую оккупанты пытались восстановить. Часто он рассказывал, как идет работа. "Как только немец подойдет, все работают, а уйдет - опять сидят. Идем домой - Выбиваем стойки. Все, что за день сделали, рухнет, и с утра начинаем заново. Фашисты ругаются, а в шахту лезть боятся."
   Часто Коля не выходил на работу, ссылаясь на болезнь. В эти дня он ходил в Краснодон. Где и как доставал справки о болезни, я не знаю. Мама только руками разводила. Бывало, уходит из дому в темень и грязь. Если спросишь: "Куда?" - подмигнет и ответит: - "На вторую смену". Поздно ночью, весь в грязи, пропахший дымом, он приходил домой. На вопрос отца: "Что ты делаешь? - отвечал, прикладывая руку к фуражке: "Выполняю приказ Родины".
   Из города Коля приносил много нарезанной листами бумаги. Все это он прятал. Однажды брат вернулся домой в приподнятом, праздничном настроении. С ним был и его товарищ Юра Полянский. Они принесли завернутый в платок радиоприемник. Быстро отремонтировали его. Вечером мама и я слушали родную Москву. После этого у нас в доме стали собираться ребята, чтобы послушать радио. Брат, как всегда, ставил меня часовым во дворе. По ночам Коля слушал последние известия и рассказывал обо всех событиях.
   Однажды рано утром Коля разбудил меня и велел быстро без шума одеться. Он попросил выгнать корову в стадо и прислушаться, о чем будут говорить между собой женщины. Когда я подошла к ним, женщины шептались о листовках. Некоторые говорили: "Много таких листовок находили на базаре, и на столбах приклеены были. Значит, кто-то знает, что наши придут. Значит, правда, что немцев под Сталинградом разбили!" Когда я подошла к центру поселка, здесь уже было много полицейских. Говорили о листовках. Дома я рассказала обо всем брату. Он молча улыбался. Я поняла, что Коля что-то скрывает.
   Мы чувствовали, что приближается опасность. Каждый стук в дверь стал тревожить. Очевидно, Коля готовился к приходу незваных гостей: он тщательно перебрал свои вещи, спрятал все записки и письма, вынес на чердак радиоприемник.
   Однажды утром Коля ушел на работу и уже не возвратился домой. Полиция ожидала его там, чтобы арестовать. Это было 4 января 1943 года.
   ...Носили Коле передачи восемь дней. 10 января к нам пришли с обыском. Перевернули все вверх дном. Нашли клей и пачку чистой бумаги, уже нарезанной для листовок. На чердаке, в сене, полицейские обнаружили радиоприемник. Допрашивали маму, отца и меня, но никто из нас ничего не знал.
   В ту ночь брата и его товарищей сильно избили. Коле выбили глаз. Утром мы все пошли в полицию. За дверью слышались стоны. В коридоре - полицейские. Под вечер всех арестованных комсомольцев, избитых, измученных, повели в степь, в сторону города Краснодона. Коля шел рядом с Лидой Андросовой. Их было тринадцать. Они шли, поддерживая друг друга...

1956 год

ОН НЕ СТАЛ НА КОЛЕНИ

Воспоминания А. И. Третьякевич о сыне

   В 1932 году мы переехали в Краснодон, где работал мой старший сын. Здесь прошло детство и началась юность Виктора. Учился он в средней школе имени Ворошилова. Два года был секретарем школьной комсомольской организации. У нас дома часто бывали его школьные товарищи: Володя Осьмухин, Анатолий Ковалев, Ваня Земнухов, Юра Виценовский.
   Перед войной Витя закончил 9-й класс. В ноябре 1941 года, по настоянию сына Михаила, который работал секретарем Ворошиловградского горкома партии, мы переехали к нему. Когда немцы подходили к Дебальцево, Виктор эвакуировался. Но вскоре вернулся, к лету 1942 года закончил 10-й класс Ворошиловградской школы № 1.
   Враг снова стал приближаться к городу. Люди эвакуировались. Я начала собирать Витины вещи, а Михаил хлопотал, как бы его поскорее отправить в тыл. Но Виктор сказал нам, что эвакуироваться не будет.
   - В тылу мне отсиживаться нечего,- заявил он брату,- я уже не ребенок. С оружием обращаться умею...
   13 июля 1942 года вместе с братом он ушел в партизанский отряд. Я не знала, где этот отряд, лишь позже мне стало известно, что комиссаром партизанского отряда Ивана Михайловича Яковенко был Михаил, а Виктор - рядовым бойцом.
   В первой половине сентября (числа не помню) смотрю: по улице идет Виктор и сильно хромает. Когда зашел в дом, я спросила:
   - Как же ты не уберегся? Ранен?
   - Нет, мам, это я для маскировки, нарочно.
   Виктор спросил, не приходил ли к нему кто-нибудь из девушек или хлопцев. Отец рассказал, что в городе молодежи ходить опасно да, наверное, его друзья все эвакуировались, поинтересовался, зачем Виктор пришел в город. Тот ответил, что у него в городе есть дело.
   Однажды Виктор сидел и писал что-то. Я заглянула к нему через плечо и прочитала на листке: "Смерть немецким оккупантам!" Остальное он закрыл рукой. Я сказала Виктору, что к соседу постоянно ходят немцы, могут заглянуть к нам и увидеть его за такой работой. Но он ответил, что будет продолжать ее, так как необходимо спасать людей, которых угоняют в Германию, а дверь нужно просто закрыть.
   К Виктору стали приходить ребята, часто незнакомые. Мы очень волновались за него. В доме напротив, где немцы расстреляли еврейскую семью, поселился немецкий следователь. Каждый день к нему приезжали в машинах немцы, полицейские, и мы совсем потеряли покой. Я все думала, что Виктор скоро уйдет, и даже как-то намекнула ему об этом в разговоре. Но Витя неожиданно предложил:
   - Мама, а что, если мы переедем в Краснодон, в свой домик. Там нас все знают, и мне легче будет.
   Так и решили сделать.
   Вскоре купили тачку, на которой Виктор с отцом перевезли все домашнее имущество.
   Первыми к Виктору пришли Вася Левашов, Олег Кошевой, Сергей Тюленин, Володя Осьмухин, потом Иван Земнухов, Анатолий Ковалев и Володя Загоруйко. Приходили и девушки.
   Немцы начали отправлять молодежь в Германию. Ребята решили идти на работу в клуб имени Горького. Дома Виктор рассказал, что отныне он руководитель струнного кружка, Ковалев Анатолий - борец, работает с акробатами, остальные поют и играют.
   26 декабря к нам пришли Левашов, Кошевой, Туркенич, Попов из Первомайки, Земнухов, Мошков. Виктор попросил меня с отцом уйти из дому на два часа.
   Я ушла к соседке, а Иосиф Кузьмич, мой муж, остался во дворе охранять их. В комнату отец зашел раньше меня - замерз. Он слышал, как Женя Мошков сильно ругал за что-то ребят. Витя говорил о взрыве дирекциона под Новый год. Тут в дверь постучали. Вышла я и слышу голос Сергея Тюленина:
   - Тетя, откройте, это я!
   Он каждый день к нам бегал и утром, и вечером. Шустрый такой был.
   Открыла. С ним Валя Борц.
   - Виктор,- еще с порога заговорила Валя,- там возле управы машины с новогодними подарками стоят и охраны никакой!
   Все поднялись и ушли. Через час слышу, что-то грохнуло за дверью. Открываю. Витя принес большой тюк. Внес его в хату, разрезал ножницами, там оказались немецкие газеты и журналы, и на дне - коробки с подарками.
   Утром 1 января отец уехал за дровами, а я пошла на базар купить табаку. Иду назад, смотрю - у ворот подвода. Около порога стоят немец и полицейские. На подводе Мошков. Отперла я дверь. Виктор стоит посреди комнаты одетый, руки в карманах. Пришел Захаров, начали обыск. Немец в золе нашел патроны.
   - Где автомат?
   - У меня нет автомата,- ответил Виктор. После обыска одел кожаную куртку, пальто, и его увели...
   Когда я понесла сыну передачу, вышел полицейский и сказал, что их увезли в Ворошиловград.
   После этого Захаров вынес длинный список и прибил его на двери. Там было написано: "Лица, вывезенные в Ворошиловград". Первым по списку шел Третьякевич Виктор, затем - Земнухов, Мошков, Осьмухин, Соколова, а дальше не помню...
   Из шурфа Виктора достали последним. Голова была разбита, руки выкручены. Похоронили его в парке в братской могиле.

Из воспоминаний учительницы П. В. Султан-Бей о Демьяне Фомине

   Окончив 7 классов, Дема изучил трактор и вполне самостоятельно начал работать на нем. На уроках он всегда с большим интересом слушал историю, особенно рассказы о революционных событиях, всегда добивался точного пояснения.
    Помню, отец его - бывший партизан периода 1917 - 1918 годов - рассказывал, что Дема всегда расспрашивал его, как большевики работали в подполье. Дема много читал. Увлекался героями революционной борьбы. Его любимыми книгами были "Чапаев", "Как закалялась сталь" и другие.
    Дема любил трудиться. После учебы работал кучером, трактористом. Он никогда не сидел без дела. Всегда находил себе работу: то стул отремонтирует, то планку прибьет, ставню поправит, крючок приделает к двери. Я его встретила как-то, когда он работал трактористом. Спрашиваю, как дела. Он усмехнулся и отвечает: "Хорошо, что вы заставляете учить математику, трудно пришлось бы, если бы не знал ее". И рассказал, как освоил тракторное дело.

1966 год

СТАРШИЙ БРАТ

Из воспоминаний Г. Шепелева о брате

   ...Его первым другом в Краснодоне был Борис Главан. Это был хороший друг. Почти не было такого дня, чтобы он не приходил к нам. Часто он и брат куда-то уходили, несмотря на то, что кругом были немцы.
   Однажды я обнаружил под комодом стопку исписанных от руки тетрадных листков. Меня заинтересовали эти листы, и я стал читать. Когда я прочел первый листок, то испугался: то была листовка. В ней был призыв к жителям Краснодона не покоряться немцам, прятать продукты и вещи, сообщалось, что скоро придет Красная Армия. В конце листовки: "Смерть немецким оккупантам!"
   К нам стали приходить Демьян Фомин, Вася Бондарев, Анатолий Николаев, Анатолий Попов. Вечером 5 декабря брат сказал, что идет ночевать к товарищам. Ночью мы увидели в городе большое зарево, а утром узнали, что сгорела биржа труда. Пришел брат. Когда мы ему сказали, что сгорела биржа труда, то он улыбнулся и сказал: "Ну и прекрасно!"
   Вечером опять у нас собрались ребята. Приходил Ваня Земнухов. Почти после каждой такой "вечеринки" они уходили все вместе. Брат приходил домой очень поздно, а иногда совсем не приходил. Однажды, когда он ушел, я решил его проверить. Я знал, что в трубе в летней печке у него был спрятан карабин и патроны. И вот, когда он ушел, я проверил - карабина и патронов на месте не было. Женя пришел уже под утро, уставший, и сразу же лег спать. Утром я незаметно посмотрел в трубу - карабин был на месте.
   Однажды утром к нам прибежал Демьян Фомин, такой расстроенный, и говорит Жене: "Надо уходить, арестовали Ваню". Женя вытолкнул его в коридор и сказал довольно громко: "Возьми себя в руки, без приказа уходить не имеем права".
   ...Женю арестовали ночью. Когда он оделся, полицейский попросил у матери что-нибудь связать Жене руки. Мама ответила, что у нее нет ничего такого, чтобы вязать своему сыну руки, а Женя усмехнулся и говорит: "Эх вы, трое вооруженных и боитесь одного вести, брали бы с собой цепи".

1960 год

МОИ ДРУЗЬЯ

Из воспоминаний А. В. Орлова
   о своих товарищах - героях "Молодой гвардии"

   С 1-го по 10-й класс я учился в средней школе поселка Первомайки, в одном классе с Анатолием Поповым, Анатолием Николаевым, Шурой Бондаревой, Ульяной Громовой, Ниной Минаевой, Линой Самошиной, Майей Пегливановой, Геннадием Лукашовым и другими ребятами, которые впоследствии стали героями "Молодой гвардии".
   По численности наш класс был небольшим, но по мере того, как мы взрослели, он становился все дружней. Учили нас замечательные педагоги. Они дали нам хорошие знания, высокое чувство патриотизма, помогли стать настоящими гражданами социалистического общества.
   Воспоминания о школе навсегда сохранятся в моей памяти, как самые светлые эпизоды жизни. И, конечно, мои друзья. Шура Бондарева - душа класса. Она никогда не унывала, да и нам не давала унывать. Мы все ее очень любили. Шура мечтала быть учительницей. Ее подругой была Оля Тимощенко. Они жили по соседству.
   Отличницей была Уля Громова. Она пользовалась большим уважением у преподавателей, охотно делилась знаниями с теми, кто отставал в учебе.
   Анатолий Николаев, большеглазый весельчак, слыл у нас "механиком". У него был старенький отцовский велосипед, который мы постоянно ремонтировали. На нем мы ездили к бабушке в Н-Александровку, помогали ей копать огород. Так же, как и я, Толя Николаев хотел служить в Военно-Морском Флоте.
   Веселым, жизнерадостным парнем остался у меня в памяти его тезка - Анатолий Попов. Когда я подал документы по добровольному призыву во флот, он поделился со мной своей мечтой - поступить в кавалерийское училище.
   Мы, ровесники гражданской войны, жили ее легендами. В школе работал литературный кружок, которым руководил опытный преподаватель. Книга Н. Островского "Как закалялась сталь" служила для нас своеобразным комсомольским уставом. Мы старались во всем подражать Павлу Корчагину.
   Помощником преподавателя была Уля Громова. Большие лучистые глаза Ули, правильные черты ее лица, гладко зачесанные и собранные в толстую косу волосы делали ее очень красивой. У Ули была хорошая дикция, ровный выразительный голос. Она прекрасно писала сочинения, и их зачитывали не только в нашем классе, но и в других.
   За одной партой я сидел с Майей Пегливановой. Она училась отлично и часто помогала мне по математике.
   Мы, подростки, принимали самое активное и посильное участие в выполнении планов первых пятилеток. В колхозе всем классом собирали колоски, боролись с грызунами-сусликами.
   В свободное время мы умели хорошо отдыхать. Весной почти всем классом ходили в Деревечку за тюльпанами. Собирались на бугре в Первомайке, разжигали костер. Там мы мечтали, грустили, веселились, играли в горелки. В последний раз собирались весной 1939 года.

1974 год.

Из воспоминаний учительницы Краснодонской
   школы № 4
   имени Ворошилова А. Д. Колотович

   В 1939/40 учебном году на порядок дня работы школы был поставлен вопрос об изучении техники и военного дела. Было решено научить мальчиков водить автомашину.
   Сергей Тюленин со своими друзьями сокрушался, что не может на месте научиться управлять самолетом. И успокоился только тогда, когда кто-то из педагогов объяснил ему, что принцип работы мотора самолета и автомашины одинаков и тот, кто хорошо овладеет автомашиной, сможет быстро научиться управлять самолетом, танком. Объяснение помогло. Все "летчики" взялись за учебу.
   Как-то намечено было провести практическое занятие по стрельбе из винтовки. В балке, недалеко от школы, оборудовали тир. Вместе с учениками пошли и мы, старые педагоги. Нас назначили в судейскую коллегию. Вся школа волновалась: у кого будут лучшие показатели. После окончания соревнований оказалось, что все пули Анатолия Ковалева попали в центр мишени, в семерки и восьмерки попали Сергей Тюленин и Миша Григорьев.
   Одну из комнат в школе занимал технический кружок. Здесь часто можно было видеть Володю Осьмухина. Толю Орлова и Сережу Тюленина. Юные техники до дыр зачитывали популярные технические журналы, подолгу спорили над схемой радиоприемника или деталью какой-либо машины.
   Самым активным членом технического кружка был Володя Осьмухин. Когда он учился в 9-м классе, как-то само собой получилось, что он стал выполнять обязанности школьного электромонтера. Все неполадки он устранял самостоятельно, без чьей-то помощи. Ребята иногда даже подшучивали:
   - Осьмухин, а почему до сих пор нет света?
   Как сейчас, вижу Володю: среднего роста, блондин, с темными глазами и высоким лбом.
   Как-то на уроке рассматривалась тема: связь науки и техники. Володя внимательно слушал, а после урока говорит мне:
   - Почему у меня так получается: я увлекаюсь вопросами техники, а некоторые предметы не люблю? Вот, например, биологию...
   - А физику любишь? - спрашиваю.
   Глаза у Володи блеснули, и он как-то по- особенному вымолвил:
   - Так это же физика! - И начал восторженно говорить о том времени, когда в Краснодоне можно будет не только слышать, но и видеть спектакли, которые идут на сцене московских театров.
   - А вот зачем мне биология?
   ...Мы долго беседовали с Володей на эту тему, и я видела, что он начинает понимать, что его стремление побольше узнать в области техники не расходится с нашим желанием дать ему разносторонние знания.
   С этого времени, видимо, крепко продумав свое отношение к школьной программе, Володя выравнял успеваемость.
   Зная, что у Володи тяжело болен отец и на нем лежат все заботы о домашнем хозяйстве, я однажды спросила его:
   - А как здоровье отца?
   Он как- то даже посерел весь и глухо ответил:
   - Хуже.
   Вскоре отец Володи умер, а давнишний друг их семьи, коммунист Филипп Петрович Лютиков, пригласил юношу на работу в обмоточный цех центральных электромеханических мастерских.
   Вместе с Володей работал электрослесарем его одноклассник Анатолий Орлов.
   В цехе, в рабочей среде цементировалась дружба между коммунистами и комсомольцами, спаявшая воедино старых шахтеров и горняцкую молодежь, результаты которой с невиданной силой проявились в тяжелые для нашей Родины годы Великой Отечественной войны.
   
    Юннаты
   Вс поминается мне первое занятие юннатского кружка, на котором утверждали план работы. Присутствовало много учеников. О чем-то спросила, встряхивая рыженькой головкой, Люба Шевцова, молча сидел Сережа Тюленин, лишь серые глаза его светились радостью, старался быть безразличным ко всему Толя Орлов, локтем толкал соседа Витю Лукьянченко. Было принято единогласное решение: школьную усадьбу превратить в опытное поле.
   Как-то ранним утром весной 1938 года по улице шли две девочки. Одна из них, Люба Шевцова, что-то горячо доказывала своей подруге. Они были дежурными и шли проверять, не сломлены ли деревья и цветы, на месте ли скамейки в школьном саду.
   Новое здание, в которое перешла школа осенью, обжили скоро. Двор здесь имел торжественный и культурный вид: ровные дорожки, обсаженные декоративными деревьями, клумбы, физкультурные площадки.
   С лейками в руках по дорожкам торопливо бегали девочки. Нужно успеть полить грядки, пока солнце не поднялось высоко. В этот день в тетрадке дежурного появилась запись, сделанная рукой Любы Шевцовой: "28 мая. На клумбе № 4 сорвана роза. Вор приходил, очевидно, босиком, потому что газон не очень потоптан. Расцвели левкои и петунии".
   А во второй половине дня - новая запись:
   "Сломали два левкоя, три астры. Сделал это ученик 3-го класса Деревянкин Костя (я его отшлепала)".
   С малышами она расправлялась сама. Со сверстниками вступала в спор, который часто кончался ссорой, а иногда и рукопашной схваткой.
   Как-то во время дежурства я заметила, что из губы у Любы сочится кровь.
   - Что с тобой? Кто разбил?
   Люба смотрела в микроскоп и сделала вид, что не слышит моего вопроса. Ира Браилко ответила за нее.
   - Ким Иванцов локтем зацепил ее.
   Почти каждое дежурство Любы заканчивалось чем-либо подобным. Меня это начало беспокоить.
   - Опять! - сказала я.
   - А пусть он не ломает клен. Я ему раз сказала, два... А он, как нарочно. Я толкнула его, а он...
   Люба замолчала. А я поняла сама, что случилось дальше.
   Собрания нашего кружка были очень интересными, их ожидали, к ним готовились. Когда Люба попросила дать ей слово, все знали, что она непременно вспомнит о каждом провинившемся.
   И действительно, Люба все вспоминала: и мяч, заброшенный в клумбу, и опоздания на дежурство, и тумаки, которые доставались ей... Всем она воздавала по заслугам, никого не боялась.
   
   
   
    Драматический кружок
   Особой популярностью пользовался у нас драматический кружок. Как-то я пришла на одно из занятий и села в сторонке. Разучивали пьесу А. Островского "Бешеные деньги". Ученице Будасовой никак не удавалась роль Лидии в 4-м действии. Наконец она взмолилась:
   - Нина, помоги!
   Нина Минаева немного помедлила, будто решая что-то про себя, а потом скромно сказала:
   - А не лучше будет вот так! - и показала именно то, что необходимо было в этом случае.
   Сцену Медузова и Силина из пьесы "Таланты и поклонники", в которой участвовала Нина Минаева, ученики просили повторить несколько раз.
   Вспоминается мне сейчас, как после одного из спектаклей о революции, где Минаева играла роль Анночки - героини пьесы, ее имя надолго закрепилось за Ниной.
   - Она же врожденная актриса! - говорили ребята.
   - Нина, прочитай, пожалуйста, монолог,- часто просили ее.
   Доброй славой пользовался кружок среди учеников. В нашей школе не было зала, и мы собирались в клубе шахты № 5. Интерес населения к нашим постановкам был настолько велик и ставили мы их так часто, что постепенно стали полными хозяевами в этом клубе.
   Там же проводились и родительские собрания, на которых учителя выступали с докладами на темы: "Семья и школа", "Происхождение жизни на земле" и другими, устраивались вечера вопросов и ответов, отмечались даты жизни видных писателей, деятелей науки. Каждое такое мероприятие заканчивалось хорошо подготовленным спектаклем. Все они пользовались у зрителей неизменным успехом.
   Время от времени мы ставили платные спектакли. На эти деньги приобретали костюмы, парики, грим и т. п.
   Вскоре у нас был организован хор, выступавший с обширным репертуаром. Часто в программу вечера включались балетные и физкультурные номера.
   Люба Шевцова вместе с подругами начала посещать занятия балетного кружка в клубе имени Ленина. На нашу сцену она приносила все, чему научилась там. Маленькая, гибкая, Люба исполняла самые смелые номера, и всегда с большим успехом.

1960 год.

Из воспоминаний директора Краснодонской
   школы N6 И. А. Шкребы о молодогвардейцах

   В 1943 году я жил на улице Банковской № 1. Поздним вечером 16 января я был во дворе и видел, как мимо проехало несколько грузовых машин. Ехали они одна за другой медленно, с потушенными фарами. Вдруг с одной из машин послышалось пение: "Замучен тяжелой неволей..." Через некоторое время со стороны шахты № 5 донеслась беспорядочная стрельба, которая продолжалась несколько минут.
   Как позже стало известно, в это время и были казнены немецкими палачами герои Краснодона.
   С того времени прошли десятилетия, но это событие осталось в памяти неизгладимым. Вот и сейчас они передо мной...
   Истекают последние дни учебного года. Девятиклассники пишут контрольную работу по химии.
   Громова Ульяна сосредоточенно думает, затем делает какие-то пометки, просматривает их внимательно и начинает писать в тетради.
   Я уверен, что контрольная работа Громовой покажет глубокое понимание материала, изложен он будет в строгой последовательности, четко, без лишних слов. Громова по праву считается лучшей ученицей класса и школы. Конечно, у нее прекрасные способности, высокое развитие, но главная роль принадлежит труду - упорному и систематическому. Она учится с душой, с интересом. Благодаря этому, знания у Громовой шире, понимание явлений глубже, нежели у многих ее соучеников.
   После уроков литературы, где речь шла о человеке сильного и независимого ума Чаадаеве, о смелом волыюдумце Герцене, о пламенном Виссарионе Белинском, Ульяна проникалась желанием посвятить свою жизнь литературе.
   А когда под указкой географа оживают условные обозначения карты, открываются неизведанные просторы, еще не использованные богатства земных недр, она начинает думать о профессии геологоразведчика, как о романтической и красивой. Она любит все красивое, изящное: цветы, песни, музыку, картины. У нее уже сложились твердые понятия о долге, чести, нравственности. Это волевая натура. Она никому не разрешит помыкать собой.
   ...Попов Анатолий перечитывает написанное, затем чертит что-то на промокатке и показывает Рогозину. Тот утвердительно кивает головой и углубляется в свою работу. У них разные варианты, да и заимствовать что-либо друг у друга эти ребята не станут. Видимо, Попов хочет включить в работу описание своих химических опытов. Анатолий мечтает о литературной деятельности, у него заложены наклонности естественника-экспериментатора. Вместе с изобретательным Рогозиным он проводит дома различные опыты по химии, конструируя некоторые химические приборы для этого.
   Попов сторонится общества девочек, как-то связанно чувствует себя в их среде. В частых спорах со своим другом Тарариным иногда хочет выдать себя за сухого скептика. Но все товарищи знают, что у Анатолия нежная, отзывчивая душа. Его приводит в восторженное состояние величественная картина восхода солнца на Донце, своеобразный утренний шорох камышей, свист и щелканье пернатого мира. А когда Анатолий читает о гуманных и благородных поступках героев, у него увлажняются глаза и в груди нарастает порыв к светлым возвышенным деяниям.
   Попов глубоко презирает все пошлое, мерзкое, лживое.
   Пегливанова Майя работает медленно, но основательно. Продумает ответ, запишет, а затем снова перечитывает и продумывает записанное. У Майи ярко выраженные наклонности к общественной работе. Она хороший организатор, и недаром комсомольцы единодушно избрали ее секретарем школьной комсомольской организации. У Майи спокойный, уравновешенный характер и вместе с тем решительный и твердый.
   Герасимова Нина поднимает голову и удивленно рассматривает заголовок темы, записанной на доске. Потом смотрит в тетрадь и, видимо, находит какую-то комическую ситуацию. Эта девочка умела метко подмечать смешное во всем, и этот талант высоко ценился одноклассниками. Но сейчас им не до шуток, и Нина, сделав передышку, тоже принимается за работу.
   Какой, однако, замечательный подбор учеников в этом классе и какая удивительно высокая работоспособность.
   Как они выросли за последние два-три года! Разве так давно шустрые пятиклассницы жаловались мне хором на мальчиков, отобравших у них мяч. А теперь сидит за партой медлительная, рослая, крепкая Майя, кажется, ещё более посмуглевшая. Как изменилась Самошина Ангелина хрупкая беленькая девочка в недавнем прошлом, или Иванихина Лилия. У них определяются характеры, все яснее выступают индивидуальные особенности каждой.
   Петров Виктор, лучший спортсмен школы, мечтал стать военным. А пока что он проводил в школе подготовку к военной игре "На штурм": расставлял караулы и инструктировал часовых, собирал самодельное оружие и время от времени по заданию военрука проводил учебные тревоги. Настал день, когда участники игры Первомайки должны были сразиться со своими противниками из школы № 4 имени Ворошилова. Выдалось замечательное зимнее утро, тихое, нехолодное. Медленно опускались на землю крупные хлопья снега. Взвод за взводом с разведкой и боевым охранением двинулись из Первомайки в поход. На буграх за Первомайкой протянулась естественная стена из песчаника, за которой первомайцы укрылись и решили здесь поджидать "противника". Петров, находясь около военрука, посылал во все концы гонцов с приказом: "Голов не высовывать и не шевелиться!" Через некоторое время были замечены какие-то фигуры в садах Первомайки. Петров разгадал намерение ворошиловцев незаметно подойти к бугру с западной стороны. Напряжение в рядах первомайцев росло, но они неподвижно стояли за стеной и выжидали. Петров передал приказ по цепи: по сигналу тревоги - в атаку! Прошло несколько напряженных минут. Наконец тревожно завыла сирена. Мгновенно ожила стена, из-за которой бросились в атаку первомайцы. Ворошиловцы не дрогнули, настойчивые звуки сирены, означавшие отбой, разняли сражающихся; после разбора тактической игры первомайцы возвращались строем с песнями. Впереди победно развевалось школьное знамя. Может быть, эта игра, в организацию которой вложил душу Петров Виктор, сыграла какую-то роль в формировании будущих молодогвардейцев.
   Да, были разными учениками будущие молодогвардейцы, но вместе с тем можно отметить и общие черты: широкие общественные интересы, преданность делу Коммунистической партии, коллективизм, высокое развитие, жизненная активность. Память о них навеки сохранится в нашем народе, а молодежь будет воспитываться на примерах из жизни и деятельности славных молодогвардейцев.

1963 год.

Из воспоминаний М. А. Борц
   о последних днях молодогвардейцев в тюрьме

   Утром 1 января 1943 года к нам на квартиру зашел Сергей Тюленин и сообщил, что в городе начались аресты членов "Молодой гвардии".
   Я сильно встревожилась. Валерии дома не было. Я пересмотрела все ее книги, вещи, документы. Отложила, чтобы уничтожить или получше припрятать все то, что могло вызвать подозрение или послужить уликой.
   Вскоре пришел молодогвардеец Остапенко, здоровый, красивый, черноволосый юноша. Обычное спокойствие его покинуло. Он волновался, и яркий румянец проступил у него на щеках. Остапенко сказал, что Валерия в безопасности, и попросил отдать ему тексты листовок, бланки комсомольских билетов, плакаты, гранаты, аммонал. Я все передала ему. Он ушел, и я вслед за ним вышла на крыльцо. Ночь была темная-темная... Слышу вблизи тихий, едва слышный шорох. Всматриваюсь и замечаю в углу двора силуэты. Раздался протяжный свист. Так умела свистеть только моя дочь, и я уверенно пошла через двор.
   Это были Валерия и Сергей Тюленин. Они сообщили мне о своем намерении перейти фронт. Я одобрила их решение и просила быть как можно осторожнее.
   Темнота все сгущалась. Мы стояли в углу двора, тесно прижавшись друг к другу, оттягивая минуты расставания. Наконец я тихо сказала ребятам: "Пора уходить!" Простилась с Валерией. Сергей обнял и поцеловал меня. Мне показалось, будто отрывают от меня кусок живого тела; сердце заныло сильнее, к горлу подкатил комок. Но я не плакала, мне не хотелось их расстраивать.
   В это время послышались отдаленные шаги. Я еще раз попрощалась, поспешила в квартиру и закрыла за собой дверь.
   Вскоре раздался стук.
   - Откройте! Полиция!..
   Ну, думаю, началось...
   В квартиру вошли помощник начальника полиции, изменник и продажная душа Захаров, полицейский и один немец. Захаров спросил: "Где дочь?" Я ответила, что она ушла в село менять вещи. Последовал вопрос: с кем, куда и что она с собой взяла? Я говорила, что накануне вечером мы с ней говорили об этом, но куда она пойдет и с кем - об этом мы не договаривались, нас интересовало больше, что и как можно выгодней променять. Утром, говорю, я ушла на базар, а когда возвратилась домой, дочери уже не было.
   Полицейские произвели обыск, перевернули в доме все вверх дном. Захаров все твердил, что вина моей дочери совсем незначительная и что самые главные признались уже во всем, их только слегка отшлепали и отпустили, и что Валерия нужна, мол, как свидетель. Он давал слово, что если я скажу, где Валерия, то полиция никогда не приблизится к моей квартире и Валерия будет спокойно жить в Краснодоне, а не скитаться где-то.
   Как-то помимо воли у меня вырвалась фраза:
   - А вообще есть ли у вас честное слово?
   Побледнел изверг, его маленькие, быстро бегающие глаза налились кровью. Он выхватил наган, приблизил его к моему лицу и, топнув ногой, закричал:
   - Ах, ты так... Пристрелю! Собирайся немедленно. В полиции будешь говорить по-другому. Мы тебе сумеем развязать язык!
   Я была очень спокойна. Оделась и стала прощаться с Люсей (моей второй дочерью). Ни она, ни я не плакали, хотя было очень тяжело и слезы навертывались на глаза.
   Захаров снова заговорил мягко и вкрадчиво.
   - Вот видите, к чему приводит ваше упрямство! Вы губите сразу двоих детей: одну обрекаете на скитание, а вторую - на голодную смерть. Подумайте об этом, время еще есть.
   Я снова повторила, что ничего не знаю. Он поднялся и приказал следовать за ним, пригрозив:
   - Посмотрим, что вы скажете нам в полиции.
   Мы вышли. На дворе поднялся ветер, мокрый и колючий снег залепил лицо. Все улицы и закоулки города я хорошо знала. У меня мелькнула мысль о бегстве, но, вспомнив о Люсе, твердо пошла вперед. В полиции меня обыскали, зарегистрировали, затем повели в кабинет к начальнику.
   Кабинет был ярко освещен. За столом в большом кожаном кресле, развалившись, сидел начальник. На столе лежали плети: толстые, тонкие, широкие, как ремни, со свинцовыми наконечниками. Слева от начальника сидел Захаров и заискивающе улыбался.
   У дивана стоял Земнухов. Он был без очков и казался более обычного сутуловатым. Глаза красные, веки сильно воспалены. На лице ссадины и кровоподтеки. На полу лежало его пальто. Вся одежда на нем была в крови, рубашка на спине прилипла к телу. На полу краснели большие кровавые пятна. Эта картина произвела на меня страшное впечатление. Я сжала кулаки и невольно сделала шаг назад.
   Из-за стола поднялся начальник - мужчина громадного роста, с огромными ручищами, сжатыми в кулаки. Шапка надвинута на лоб. Из-под нее на меня уставились маленькие, жесткие и колючие глаза. Он сделал несколько шагов ко мне и, потрясая в воздухе кулаками, отвратительно выругался.
   - Где дочка? С кем ушла?
   Я ответила, что ничего не знаю о дочери, кроме того, что она ушла в село менять вещи.
   - А где гранаты? - кричал он.- Ты тоже не знаешь?
   И ударил меня по лицу.
   Я пошатнулась. Помощник его ударил меня с другой стороны. На мою голову посыпались удары и справа, и слева, и я шаталась то в одну, то в другую сторону. Лицо сильно горело, в ушах звенело.
   Повернувшись к Земнухову, начальник заорал:
   - Где гранаты?
   Земнухов устало ответил:
   - Не знаю.
   Начальник приказал вывести меня. Полицейский, засуетившись, спросил:
   - Куда ее отвести?
   - Да-а,- протянул начальник,- у нас женской камеры нет. Но ты помести всех женщин в комнате напротив моего кабинета.
   Мы вышли из кабинета, сделали два шага и остановились. Полицейский открыл дверь и язвительно заметил:
   - Это будет ваша квартира. Пожалуйте. С новосельем!
    В камеру кроме меня вошли две женщины - пожилая и молодая. Дверь за ними захлопнулась, стало очень темно. Рассмотреть ничего не удалось.
   Я решила лечь на пол, но не успела сделать это, как вдруг услышала душераздирающие крики, затем глухие стоны. Я подошла к двери, опустилась на колени и через замочную скважину стала наблюдать за коридором. Пожилая женщина горячо молилась богу. Молодая кого-то возмущенно ругала.
   По коридору пробежал полицейский с ведром в руках, пронесли шомпола, какие-то широкие ремни и веревки. Где-то недалеко снова раздались душераздирающие вопли.
   Я не выдержала, встала и отошла от двери.
   Избивали и мучили людей часов до двух ночи, затем все стихло. До утра я не смыкала глаз.
   Весь следующий день прибывали арестованные: приводили парней и девушек. В смежной с нами камере "занимался" следователь. Оттуда также доносились стоны, крики, ругань, удары об пол, возня, топот, лязг железа. Стена дрожала. Вызывали снова Земнухова, Мошкова и других и страшно издевались над ними. Истязания продолжались примерно до полудня.
   Наступила вторая ночь. Она ничем не отличалась от первой: приводили людей, били, истязали, крики и стоны раздавались опять до двух часов ночи.
   Я подолгу простаивала у дверей и через замочную скважину наблюдала за коридором. Мне все казалось, что ведут Валерию.
   В нашу камеру стали часто приводить новых. Однажды полицейский втолкнул девушку и со смехом крикнул:
   - Принимайте ворошиловградскую артистку!
   У порога остановилась девушка лет 17-18, среднего роста, белокурая. Непокорные пряди вьющихся волос выбивались из-под шапки. На ней было темно-синее пальто, в руках - сверток. Девушка обвела наши унылые лица голубыми, как васильки, глазами и проговорила: "Не будем унывать. Здравствуйте!" И села среди нас на пол. Мы молчали. Она еще раз окинула взглядом комнату и, обращаясь ко мне, сказала:
   - Хотите сладкого? У меня есть варенье и конфеты.
   Она подсела ко мне, развернула сверток и начала угощать конфетами. Потом поставила банку с вареньем, положила печенье и говорит:
   - Вот гады, шоколад все-таки забрали. И гармошку губную тоже... Что я здесь буду делать без гармошки?!
   Кто-то сказал:
   - Вряд ли придется здесь играть на гармошке. Они так сыграют на твоей спине, что сразу отобьют охоту к гармошке.
   - У меня? Никогда, никакими средствами! Хныкать меня не заставят! - горячилась она.
   Мы покушали сладкого, затем подошли с девушкой к окну и стали тихо разговаривать. Я назвала себя.
   - Вы похожи на Валю,- сказала она.- Ну, а я - Люба Шевцова. Мы с вашей дочерью должны были привезти из Ворошиловграда радиостанцию, но теперь все провалилось! Помешали. Теперь эти гады требуют, чтобы я сказала, где спрятана радиостанция. Дудки! Не на такую напали!
   - А может, было бы лучше отдать им ее? - говорю ей.
   Люба посмотрела на меня своими голубыми глазами и возмущенно прошептала:
   - Что вы, что вы! Отдать врагам, предать своих! Ни когда! Лучше самая лютая смерть. Так я буду знать, что честно умерла, не погубила своих. А если бы я открыла им секрет переговоров, думаете, они меня не пристрелили бы? Да и такою ценою купить жизнь? Никогда! Любка сумеет умереть честно.
   Я крепко пожала ей руку, слезы выступили у меня на глазах.
   - Любаша, ты права! - сказала я.
   Она обняла меня и закружила по камере.
   Наша камера была уже переполнена. Арестованных женщин и девушек стали оставлять в коридоре. Там сидели Тося Мащенко с матерью, мать Иванцовой Ольги, Н. Г. Соколова и другие, которых я не знала. Наутро в камеру вошли несколько жандармов, начальник полиции и переводчик. Начальник объявил жандармам, кто и за что арестован. Потом они взяли список и назвали фамилии тех, кого решили отпустить домой. Из нашей камеры было отпущено человек десять. Оставшихся перевели в маленькую, сырую, грязную и вонючую камеру. Пол там был мокрый, со стен тонкими струйками сбегала вода.
   Утром меня и Любу заставили носить кирпичи для кладки печи в кабинете начальника. В коридоре нас встретил переводчик. Я спросила его, почему меня не отпустили, как других матерей. Он ответил:
   - Ваша дочь была активной, и о ее действиях вы не могли не знать.
   Надежда на освобождение у меня рухнула. Я приготовилась испить чашу до дна.
   В камеру прибыло пополнение - привели первомайских девушек. Это произвело на нас удручающее впечатление Не хотелось верить, что гибнет все; мы убеждали себя, что отдельные молодогвардейцы спасутся и работа вновь будет развернута.
   Первомайцев разбили на две группы: часть поместили с нами, остальных отвели в другую камеру. Среди девушек я узнала Ульяну Громову, Шуру Бондареву и Шуру Дубровину.
   Громова произвела на меня очень хорошее впечатление. Это была высокого роста стройная брюнетка с вьющимися волосами и красивыми чертами лица.
   - Борьба - не такая простая штука, - говорила она. -
   Надо в любых условиях, в любой обстановке не сгибаться, а находить выход и бороться. Мы в данных условиях тоже можем бороться, только надо быть решительней и организованней. Мы можем устроить побег и на свободе продолжать свое дело... Подумайте об этом!
   Она легла на пол вверх лицом, положила под голову руки и стала смотреть в одну точку своими черными умными глазами.
   Девушки попросили ее прочесть "Демона". Она охотно согласилась.
   В камере стало совсем тихо. Приятным, мягким голосом Ульяна начала:
   
   "Печальный Демон, дух изгнанья,
   Летал над грешною землей.
   И лучших дней воспоминанья
   Пред ним теснилися толпой..."
   
   Вдруг раздался страшный крик. Громова перестала читать.
   - Начинается,- сказала она.
    Стон и крики все усиливались. В камере воцарилась гробовая тишина. Так продолжалось несколько минут. Громова, обращаясь к нам, твердым голосом прочла:
   
   "Сыны снегов, сыны славян,
   Зачем вы мужеством упали?
   Зачем? Погибнет ваш тиран,
   Как все тираны погибали!"
   
   Кто-то вздохнул и сказал:
   - Трудновато добивать этих гадов!
   - Ничего, - ответила Громова, - нас миллионы! Все равно победа будет за нами!
   Шура Бондарева - шатенка среднего роста, с карими глазами и приятными чертами лица - прекрасно пела и танцевала. Часто по вечерам мы просили Шуру что-нибудь спеть. В песни она вкладывала столько чувства, что каждое слово приобретало какой-то особенный смысл.
   В смежной камере сидел брат Шуры. Как-то раз она приблизилась к стене этой камеры и сказала:
   Сейчас спою для брата его любимую песню. Может быть,- прибавила она задумчиво,- он будет слушать меня в последний раз!
    Она запела и под конец не выдержала, залилась слезами. Мы все молчали, опустив головы. Шура быстро успокоилась и сказала:
   - Не люблю я хлюпиков и сама себя ненавижу, когда потечет соленая водичка.- Глаза у нее заблестели, и она запела какую-то веселую песню, затем предложила:
   Давайте все вместе споем что-нибудь!
   Мы запели любимую песню Ильича "Замучен тяжелой неволей". Пели хорошо, с душой, пели до дех пор, пока не постучал полицейский.
   Камера была очень мала, мы тесно прижимались к стенкам, и Шура почти на одном месте умудрялась танцевать. В ее танцах было много изящества и красоты.
   Дубровина Шура - плотная, среднего роста блондинка, круглолицая, с голубыми глазами. О себе никогда ничего не говорила, всегда успокаивала других и больше беспокоилась об окружающих. Подойдет, бывало, прижмется, погладит волосы или руку и скажет:
   - Не нужно плакать! Вот у Марии Андреевны ребенок совсем на улице один, и то она не плачет. Ну, успокойтесь! - Голос у нее делался нежным, просящим. Она говорила:
   - Поймите, ведь нашим родным гораздо тяжелее: они, бедные, не знают, что с нами. Да то ли им придется еще пережить!
   Ей всех было жалко, но врагов она умела ненавидеть. Когда она говорила о фашистах, то все в ней кипело. Это была глубокая впечатлительная натура.
   Наступила середина января. Наши войска быстро продвигались вперед. В камеру доносился шум машин, на которых убегали фрицы. Как-то вечером стали вызывать арестованных из камер. Из нашей камеры вызвали Н. Г.Соколову и меня. Дубровина бросилась ко мне на шею, заплакала:
   - Что это, освобождение или смерть?
   Все очень волновались.
   В коридоре в одну шеренгу была построена молодежь и против каждого комсомольца стоял немец. Таким образом, получилось две шеренги. Расстояние между шеренгами - один шаг. Переводчик держал какую-то бумагу в руках. Начальник тюрьмы суетился. Когда я появилась на пороге, он схватил меня за плечи, толкнул к выходу и сказал:
   - Иди, иди отсюда!
   Я выбежала во двор, не веря своему освобождению. Во дворе стояла машина и подавала короткие сигналы. Видно было, что немцы торопились. Я побежала домой. Мне казалось, что кто-то догоняет меня, что меня снова поймают и посадят в эту вонючую дыру...
   Молодогвардейцев же палачи сбросили в шурф шахты. Свидетелем жуткой расправы был сторож. Он рассказывает, что три дня из шурфа доносились стоны...

1943 год.

Из воспоминаний А. К. Щербаковой
   о молодогвардейцах поселка Краснодона

   Не забыть мне январский день 1943 года.
   В камере, куда меня втолкнули полицейские, уже сидели Володя Жданов, Коля Сумской, Шура Шищенко и мой брат Жора. Часов в десять вечера привели девушек - Нину Кезикову, Лиду Андросову, еще позже - Тосю Дьяченко, Женю Кийкову и других.
   В тюрьме стояла гробовая тишина, но вот ее нарушили стук открываемой двери и брань полицейских. Начальник полиции грубо втолкнул приведенную Тосю Елисеенко.
   Затем началось страшное. Раздался крик: "Сумской!"
   Коля встал, отряхнулся, пригладил волосы, молча посмотрел на нас и пошел. В его глазах было что-то такое, чего не забыть мне никогда. Сквозь тонкую стену мы слышали, как его били. Били долго, до тех пор, пока не выбили ему глаз.
   За ним настала очередь Лиды Андросовой. Ее стали избивать плетками. Ничего не сказала Лида, только считала удары. Досчитала до тридцати двух и потеряла сознание. Меня и Кийкову заставили вынести ее на снег. Она пришла в себя и простонала: "Воды". Но воды не было.
   Избитых комсомольцев бросили в холодную камеру на грязный каменный пол. Палачи "утомились" от своей страшной работы и уснули. В наступившей тишине товарищи стали тихо переговариваться. Едва живая от пыток, Тося Елисеенко шутила и ободряла друзей.
   - Ты не плачь, Шура, тебя отпустят,- сказала она мне,- а нас расстреляют. Но наши придут. Жди...
   Настал рассвет. По приказу начальника полиции всех комсомольцев увели. Тяжелое это было прощание. Больше я их не видела.

1943 год.

Из воспоминаний члена "Молодой гвардии" Нины Иванцовой

   Олег Кошевой читал мысли людей, правильно определял характер человека. Он мог моментально узнавать, чем дышит его собеседник. Это был человек больших, благородных чувств. Однажды он мне сказал:
   - Нина, мы будем партизанами. Ты представляешь, что такое партизан? Работа партизана не легкая, но интересная. Он убьет одного немца, другого, убьет сотого, а сто первый может убить его; он выполнит одно, второе, десятое задание, но это дело требует самоотверженности. Партизан никогда не дорожит своей личной жизнью. Он никогда не ставит свою жизнь выше жизни Родины. И, если требуется для выполнения долга перед Родиной, для сохранения многих жизней, он никогда не пожалеет своей, никогда не продаст и не выдаст товарища,- таков наш партизан, Нина.
   Кашук, твои слова я ношу в своем сердце. Я передаю их сегодня всей нашей молодежи, которая всегда будет носить в своем сердце твой благородный образ.

Сентябрь 1943 года.

   Филипп Петрович Лютиков родился 28 декабря 1891 года в селе Арсепьевке Конышевского района Курской области. Рано лишившись родителей, он с детства познал подневольный труд. В 1905 году Лютиков приехал в Донбасс и стал работать электриком на шахте.
   С первый дней империалистической войны - в армии, в инженерных войсках. Здесь он познакомился с большевиками и в октябре 1917 года активно участвовал в революционных событиях. В годы гражданской войны красноармеец Лютиков громил деникинские орды, находясь в 14-м авиаотряде Южного фронта. После демобилизации он занялся любимым делом - налаживанием энергетического хозяйства на шахтах.
   Ф. П. Лютиков - коммунист ленинского призыва. В 1925 году за выполнение важного правительственного задания по восстановлению шахт Донбасса его одним из первых наградили орденом Трудового Красного Знамени.
   Партия поручала ему самые ответственные задания, и он всегда с ними справлялся. С мая 1926 года Лютиков руководит работой временного энергоузла Штеровской электростанции. В сентябре 1928 года райпартком назначает его управляющим шахтой № 5-7. Вскоре она вышла в число передовых предприятий города Красный Луч на Ворошиловградщине.
   Некоторое время Филипп Петрович возглавлял строительные организации. В мае 1934 года он переезжает в город Краснодон, работает начальником центральных электромеханических мастерских. В течение нескольких лет Ф. П. Лютиков являлся бессменным депутатом городского Совета депутатов трудящихся, руководил родительским комитетом школы, часто выступал на собраниях молодежи, делясь своим богатым жизненным опытом.
   В дни оккупации Лютиков проявил исключительную выдержку и силу духа. Вокруг оставленного райкомом партийного ядра он сформировал подпольную группу, которая распространяла в городе листовки, осуществляла диверсии, собирала оружие. Электромеханические мастерские, где Филипп Петрович вновь начал работать, стали центром подполья.
   Под руководством умудренного жизненным опытом большевика коммунисты и комсомольцы провели десятки боевых операций и усиленно готовили главную - уничтожение гарнизона оккупантов и захват города при подходе частей Красной Армии.
   5 января 1943 года Лютиков был арестован. Исключительной выдержкой и стойкостью во время допросов в камерах полиции Филипп Петрович поднимал дух своих юных соратников, учил их держаться перед врагом стойко, мужественно, не ронять достоинства советского человека.
   В ночь с 15 на 16 января Лютиков был расстрелян и сброшен в шурф шахты № 5. Похоронен в братской могиле вместе с молодогвардейцами 1 марта 1943 года.
   
   

Н. П. БАРАКОВ

   Николай Петрович Бараков родился 11 октября 1905 года в селе Новой Александрии Харьковской области, в семье профессора.
   В 15 лет, оставшись без отца, он начал трудовую деятельность чернорабочим на учебно-опытной ферме Харьковсхого сельхозинститута.
   В сентябре 1922 года Н. П. Бараков поступает па рабфак. Там его принимают в комсомол. После окончания учебы работает трактористом в кооперативном хозяйстве, а в 1926 году уходит на шахту. Работает выборщиком породы, помощником машиниста врубмашины, а затем врубмашинистом. В мае 1928 года партийная организация шахты № 8-9 Боковского рудоуправления Ворошиловградской области приняла Н. П. Баракова в ряды Коммунистической партии.
   В 1929 году, как "профтысячпик", Николай Петрович поступил в Днепропетровский горный институт, после окончания которого работал па многих шахтах Донбасса: на "Смолянке" и имени Челюскинцев в Донецкой области, на шахте № 5 города Шахты, Ростовской области. В 1937 году приехал в Краснодон. Знающего, опытного инженера назначили главным механиком шахты имени Энгельса.
   Н. П. Бараков - участник войны с белофиннами. С первых дней Великой Отечественной войны он снова на фронте. Но в начале 1942 года был отозван из рядов Красной Армии как специалист угольной промышленности и направлен на прежнее место работы. По заданию Краснодонского райкома партии в составе группы специального назначения занимался эвакуацией промышленного оборудования, а затем был оставлен для подпольной работы во вражеском тылу.
   В первые недели оккупации Н. П. Бараков находился на нелегальном положении. Затем по предложению Ф. П. Лютикова устроился начальником центральных электромеханических мастерских дирекциона № 10.
   Будучи помощником Лютикова по партийному подполью, Бараков старался принять на работу в ЦЭММ как можно больше коммунистов и комсомольцев - товарищей по оружию. В цехах по заданию Лютикова и Баракова совершались аварии, срывались работы по восстановлению шахт, были осуществлены диверсии на водокачке, электростанции.
   Квартира Н. П. Баракова стала местом встреч подпольщиков. Здесь решались вопросы деятельности и снабжения их организации оружием, намечались операции, обсуждался план вооруженного нападения на немецкий гарнизон. В доме Баракова был установлен радиоприемник, по которому подпольщики слушали сводки Совинформбюро.
   Утром 6 января 1943 года Николая Петровича арестовали. Десять дней озверевшие фашисты пытались сломить волю верного сына партии. Ничего не добившись, они сбросили его в шурф шахты № 5.
   Похоронен Н. П. Бараков на центральной площади города Краснодона в братской могиле вместе с молодогвардейцами.
   
   

А. А. ВАЛЬКО

   Андрей Андреевич Валько родился в 1886 году на Жиловском руднике Ворошиловградской области в семье потомственного шахтера. Закончив три класса сельской школы, продолжал учебу в двухгодичной Славяносербской.
   В 16 лет на Юзовской шахте Андрей Валько начал свою трудовую деятельность уборщиком породы. Здесь он испытал всю тяжесть подневольной каторжной работы. В это время родилась и день ото дня крепла его ненависть к царскому самодержавию.
   В 1912 году Валько призвали на службу в царскую армию. Три года он прослужил рядовым в городе Николаеве. Возвратившись из армии, А. Валько работал горным десятником в Алчевске на шахте № 16, крепильщиком на шахте № 2 на Белянских копях.
   В марте 1917 года Андрей Андреевич вступил в большевистскую партию, а с декабря 1918-го ушел в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В апреле 1920 года по ходатайству рабочего правления Белянских копей А. Валько был отозвал из армии и назначен председателем рудкома угольщиков, позже - начальником Сорокинского рудоуправления (г. Краснодон).
   В 1931 году партия мобилизовала коммуниста Валько на золотые прииски, где он работал управляющим Нерчинске-Заводского приискового управления. С присущей ему энергией Андрей Андреевич взялся за выполнение задания партии. В кратчайший срок прииски стали лучшими в Забайкалье. Через три года А. Валько возвращается в Сорокино. Его назначают начальником шахты № 2-4.
   В декабре 1941 года А. А. Валько с семьей эвакуируется в Саратовскую область, а в начале 1942-го его, как специалиста угольной промышленности, отозвали на прежнее место работы. Валько приезжает в Краснодон и работает начальником шахты № 22 треста "Краснодонуголь".
&nbs